My immortal

Длинная кроваво-красная мантия покрывалом стелилась по пропитанному влагой и припорошённому пылью деревянному полу, цепляясь за небольшие торчащие, из гнилых половиц, ржавые гвозди. Она собирала весь верхний слой грязи в этом холодном и тёмном помещении, но ничуть не становилась хуже от этого. Атласная ткань всё так же красиво переливалась в неярком освещении от керосиновых ламп, развешанных на определённом расстоянии друг от друга, дабы специально подсвечивать узкий кирпичный проход. Эти лампы создавали настоящий театр теней, ведь огонёк, находящийся внутри, не переставал двигаться в своём сумасшедшем танце из-за сквозняков спокойно гуляющих по холодному и мрачному коридору расположенном чуть дальше. Невысокий парень быстрым шагом идёт вдоль кирпичных стен и чертыхается совсем тихо, в надежде, что эхо в этой тишине не донеслось до нужного места и его не услышали. Он проносится так быстро мимо ламп, что даже огонь испугал, ведь тот потух ненадолго, словно прячась, но вскоре вновь загорел дергаясь в понятной только ему одному пляске. С каждым шагом, всё ближе к помещению, где собираются все члены секты и если юноша сейчас опоздает, то ему не избежать наказания. Такие люди не терпят ошибок. И вот долгожданная решетчатая дверь уже появляется на горизонте, за ней теплится яркий жарко-оранжевый свет, который оповещает о том, что всё уже началось без него. Он поправляет капюшон, делает несколько глубоких вдохов, чтобы восстановить дыхание и останавливается рядом с дверью на которой висит замок. Приходится постучать громоздким железным кольцом о металлические прутья, привлекая этим внимание всех присутствующих. Тихий шепот проносится по толпе и вынужденно повисает неловкая тишина. — Bist du ein Mönch? * — звучит строгий голос пожилого мужчины совсем рядом. Совершенно не видно даже его очертаний, очевидно, он стоит прямо рядом с дверью но за стеной, охраняет вход от посторонних. — Ich bin nicht sein Sohn.**— незамедлительно слетает с уст молодого парня, но голос всё-таки предательски дает петуха. В проёме появляется силуэт мужчины в весе но в таком же одеянии, и его, укрытые длинными рукавами, пальцы всё же открывают замок и он, немного отходя в сторону, впускает своего соратника. Языковой пароль принят, а забудь он его хоть на минуту — лишился бы жизни прямо на месте. И висящий на поясе у мужчины серебряный кинжал, так сверкающий даже в неярком освещении, тому подтверждение. — Ты опоздал, Левиафан. — Пожилой мужчина, который стоит во главе всех, поднимает голову на опоздавшего. Но тень от длинного и широкого капюшона всё равно не позволяет увидеть его лицо. Его не добрый тон уже говорит всё за себя, его хозяин на пороге гнева. — Прошу меня простить, mein Herr, *** — юноша кланяется так сильно, как только позволяет ему спина, ведь ему не хочется стать следующей жертвой от горячей руки их лидера. — Я вынужден был задержаться по неотложным делам. — Дела какого рода ты посчитал настолько важными, чтобы опоздать на наше собрание? — Надменный голос и строгий тон имели влияние на молодого парня, кончики пальцев стало покалывать от нервов, но тот всё равно держался достойно. — Это касалось тех беглецов. — Голову поднимать было не положено, только в случае, если старший даст согласие, поэтому юноша так и стоит опустив её вниз. Показывает всё свое уважение и негласно молит о прощении. — Я попытался самостоятельно ещё раз обследовать дом, в котором они укрылись, чтобы исправить свою ошибку, но, к сожалению, ничего не получилось. И мне пришла мысль, — непонятно откуда взялась такая смелость, но выпалил быстрее, чем успел подумать и о чем вскоре пожалел, — что поджигать дом является не разумным решением. — Что ты сказал, сын мой? — Кажется, молодой человек только что подписал себе смертный приговор, ведь уже по голосу слышно раздражение их лидера. — Ты посмел усомниться в моём решении? — В пару секунд старик преодолевает расстоянии между ними и оказывается прямо перед ним, приказывая поднять голову, и холодным оружием касается его шеи. — Считаешь мои приказы не разумными, глупое дитя? — Мein Herr, будьте снисходительны к нему, — неожиданно из толпы выходит ещё один, хорошего телосложения, мужчина и, судя по голосу, средних лет и вступается за парня, — я уверен на то есть причина и достойное объяснение, давайте послушаем и не будем действовать сгоряча. — Он положил свою руку на плечо старика и тот всё-таки опустил кинжал. — Что ж, Мамона, если он меня разочарует, то ты будешь отвечать вместе с ним за его непослушание. — Пальцы мужчины дрогнули, но никто этого не заметил, лишь лидер почувствовал это своим плечом и победно усмехнулся, что тоже осталось незамеченным для остальных. — А ты, Левиафан, поделись же своим мнением с братьями нашими. — Обыскав все дома в округе, я пришёл к выводу, что они скрылись именно в доме Чонов. — Старший на это лишь цыкает, словно говоря, что это он уже и так знает. — И когда я ходил проверить эту теорию, оказался прав, ведь в дом не было даже возможности попасть, двери и окна были заколочены изнутри. Это даёт нам стопроцентную гарантию того, что они действительно прячутся там. И осмыслив это, я подумал, что поджигать все дома является неправильным планом, ведь большое количество огня и дыма может привлечь в это заброшенное поселение людей и вызвать большие подозрения. И ещё, возможно, придёт помощь для этих мальчиков, что очень опасно для нас, ведь они смогут рассказать всё, что видели в ту ночь. — Не могу не признать, что ты действительно прав, сын мой. — Лидер недолго молчит, словно что-то обдумывая для себя и садится за стол, складывая руки в замок и упираясь на них подбородком, но всё это остаётся скрытым из-за долгих рукавов. — Могу ли я поинтересоваться твоим решением данной проблемы? — И парень кивает шурша при этом атласной тканью. — Простите меня за столь дерзкое предложение, но, по моему мнению, лучшим решением будет — ждать. — Старик поворачивает голову его сторону и намеревается было что-то сказать, но молодой человек продолжает, не давая возможности раньше времени его осудить. — Мы можем поставить караульных возле этого дома и просто наблюдать за ним. Они ещё мальчишки и скорее всего напуганы до смерти, будут стараться как можно быстрее выбраться как только представится возможность, то бишь, когда будут уверены в том, что их оставили в покое. И к тому же, уже прошло несколько суток, они должны выйти хотя бы в поисках еды, иначе преждевременно помрут там с голоду. Тогда мы их и схватим. — Я поражён твоим мышлением, дитя. — Его голос смягчился на долю секунды, но удушающая аура не стала меньше сгущаться вокруг них. — И мне, признаться честно, стыдно, что я было хотел тебя уже убить за неподчинение и лишился бы такого умного члена нашего ордена. — Парню послышалось или это звучало сакрастично? Кажется, что грядет что-то совершенно не доброе. И к тому же, пауза затянулась, лидер явно не хотел продолжать этот разговор. — Приношу тебе свои извинения. Ты только что доказал свою преданность нам и нашему делу. — Неожиданно строгий тон сменился более доброжелательным. — И за это ты станешь моим младшим помощником, подойди. — Лидер поднял руку, призывая к себе. — Но, если что-топойдёт не так, — парень беспрекословно послушался тут же сдвинувшись с места и отказавшись в метре от старшего с правой стороны, — или ты не будешь справляться с довереной тебе работой, ты тут же отправишься в след за нашими «гостями». Ты теперь у меня под особым присмотром. — Его голос, словно змеиный шёпот просачивается в уши и заставляет дрожать от страха, ведь теперь один неверный шаг и парня не пожалеют. — Полагаю, я как всегда был прав. Не стоит делать поспешных выводов, mein Herr. — Слева от лидера высочит над столом тот самый мужчина, который вступился за парня ранее, он является старшим помощником их господина и тоже обладает здравым мышлением и трезвым умом. — Теперь, мы можем приступить к сути нашего сегодняшнего собрания. — Уже намного громче сказал, дабы другие участники тоже могли услышать и все, конечно же, мгновенно оживились и выстроились. — Что ж, — снова взял слово лидер и обратил все взгляды на себя, — раз уж так случилось, предлагаю привести в действие наш ритуал не смотря на возможную опасность. Вы двое, — он указал на стоявших в самом конце, буквально возле дверей, — сейчас же отправляйтесь к дому Чонов и не сводить с него глаз до утра, потом вас сменят Вельзевур и Бельфегор. — Названные мужчины поклонились и покинули помещение не издав ни звука. — Днём особо внимательно за ним наблюдать, — на этот раз, он обращается уже к находящимся здесь членам собрания, коих он упомянул выше, — вероятность того, что они выйдут именно в это время восемьдесят четыре процента. Ошибки не допускаются. — Es wird keine Vergebung geben, wenn wir versagen! **** — в один голос ответили двое мужчин и поклонились, выказывая уважение и почтительность. — Настало время ритуала, братья мои! — Подал голос Мамона и вышел вперёд, поднимая руки к потолку. И все присутствующие закивали и негромкие аплодисменты разрушили тишину этого места, а самый старший лишь издал тихий довольный смешок не вставая даже из-за стола. — Левиафан, приведи нашего почётного гостя. — А ты сопроводи его, — громко произносит старик и легонько касается атласной ткани на предплечье старшего помощника и тянет вниз, дабы тот опустился к нему поближе, — на этот раз, мальчишка буйный какой-то, усмирите его. — шепчет он тому на ухо и находится он настолько близко, что мужчина даже почувствовал неприятный запах изо рта пожилого и щекотку из-за его густой бороды, но виду не подал. — Jawohl! ***** — Поклонившись, он отдаляется и пытается нагнать молодого парня, уже покинувшего помещение. Мамона так же быстро проносится между людьми-участниками и скрывается в темноте кирпичного коридора.

***

— Лев, подождать можешь, мать твою?! — Мужчина появляется словно из неоткуда, как черт из тьмы вылез, ей богу; и хватает парня за грудки, прислоняя того к стене. — Я, между прочим, задницу твою спас пару минут назад, где моя благодарность? — Спасибо большое, господин старший помощник. Доволен? — парень сбрасывает его руки с себя и продолжает свой путь к цели, а второй последовал за ним широкими шагами, отбрасывая ненужную и мешающую ткань в сторону. — Чего ты разорался вообще? Хочешь чтобы этот старый маразматик тебя услышал? — Полушёпотом, довольно нервно бросает, идущему уже наравне с ним, Мамону. — Мы уже достаточно далеко, он не услышит, можешь не шептаться, трусишка. — И довольно смеётся, но смех вышел схож на гиену, от чего уже и Левиафан заулыбался и толкнул того в бок «по-дружески». — Тебя наверное так же достал этот старик, да? Я так устал делать вид, что он такой уважаемый, просто тошнит от его голоса! — Да, это ты верно говоришь, я чувствую абсолютно то же самое. Весь такой «достопочтенный и мудрый», а сам без нас решения не смог принять. За что его только лидером назначили? Явно уже давно не годен в его то возрасте! Чувствует своё превосходство и смеет угрожать кровавой расправой! Была бы моя воля, я бы давно ему глотку перерезал этим самым его кинжалом! — Умерь свой пыл, Лев. — грозно, словно дикий зверь, почти что прорычал старший перебив, а вместе с тем повернул за нужный угол. Кирпичные стены сменились бетоном и стало холоднее, ведь они приближались к подвалу. — Я полностью разделяю твоё желание, но держи себя в руках, у нас ещё будет время убить и занять его место, учитывая, что ты теперь младший помощник. Всё складывается как нельзя лучше. — Молодой парень довольно оскалился, кивнул и взял лампу, которая висела на ржавом крючке на стене, а затем и ключ на противоположной стороне на таком же крюке. — И назначили лидером его уже давно, нас с тобой ещё не было в этом обществе. Насколько мне известно, это был как раз тот самый Чон, хозяин того дома, где прячутся эти малявки. Он приходится нашему «господину» дедом. — Мамона забирает ключ из чужих рук и пока второй придерживает дверь и освещает маленькую щель, вставляет и проворачивает ключ, пропуская того внутрь. — Вот почему он так бесится из-за всего происходящего. Явно с тем домом что-то не так, они там могут что-то нарыть на него. — Вот значит как, интересно. — тянет младший и прикрывает решетчатую дверь за ними. — Но меня вымораживает от мысли, что мы пресмыкаемся всего лишь перед внучком основателя. Он же просто по связям нами командует, отвратительно. Другие члены просто слепы! Они искренне верят в нашего лидера и считают его самым праведным и буквально святым! Мужчины спускаются вниз по лестнице и упираются в небольшое сырое помещение, в котором очевидно гуляет сквозняк, ибо слышно негромкий шум ветра завывающего с улицы. Он окутывает всё здесь и отбивается от стен, благо тонкая ткань их одеяния всё-таки немного греет и не пропускает холод. — Не волнуйся ты так, скоро мы раскроем им правду и поведем наше общество в лучшее будущее. А сейчас, — он останавливается возле железных прутьев, и когда младший подходит ближе к нему, лампа полностью освещает этот угол и виднеется металлическая клетка, — выполним наш долг и приказ нашего дорогого лидера. — Они оба усмехаются вслух и осматривают валяющегося в грязи мальчонку по ту сторону ограждений. — А он гласил — немного усмирить его. — Но этот малец даже не шевелится, он не сдох там ещё? — Громкий стук железного ключа о металлические прутья разрезает тишину и бьет по ушам. — Иначе нам действительно не миновать наказания, ему не понравится, если мы принесём уже мёртвое тело. — Левиафан вскрывает замок на клетке и проходит внутрь, старший всё ещё стоит снаружи и освещает ему взор. — Тащи его сюда, проверим жив он или нет. — Младший сначала пинает маленькое тельце ногой и не видит сопротивления, слышит, как Мамона чертыхается, но продолжает бить и всё без толку. Он хватает того за волосы и буквально волочит ребёнка по земле не беспокоясь о возможности того покалечить. — Проверь его пульс, может он просто отключился от голода или боевого шока. Наши же заглядывали к нему вчера, может перестарались ребятки. — И оба противно смеются. Младший наклоняется к телу на земле, так, что приходится встань на одно колено, чтобы прислушаться к дыханию и биению сердца. И тут резко мальчишка подрывается, ударяет того по голове небольшим камнем, который был зажат в его ладошке, но они не обратили внимания. — Ах ты сученыш! — Парень шипит, пока трогает раненый затылок и приходит осознание, что до крови тот ребёнок ему приложил. Мальчик зря времени не терял и сразу рванул в сторону ступенек, ведь он всегда видел откуда к нему приходят его мучители. Весь грязный, в порванных шортах, с голой грудью, так как рубашку разорвал, в порыве насилия, другой член секты. Он изо всех сил бежит на раненых ступнях к двери, пытается не думать о том, что его тело немеет от сильных увечий полученных ранее: что его колени буквально стерты до кости от того, как сильно ним вытирали пол пока глумились над его телом по очереди; что ходить и вообще передвигаться ещё больнее, ведь он абсолютно всё чувствует, особенно то, что ниже спины, так как от поясницы разрядами тока боль стреляет вниз к бедрам; но он старается как можно быстрее преодолеть то расстояние к двери, возможно там спасение, возможно там есть выход, что-нибудь нужно сделать поскольку он не хочет умирать здесь! Он же ещё так мал, ему всего-то девять лет! — Быстрее, лови его! — кричит младший и Мамона бросает на бетон керосиновую лампу, дабы было удобнее гнаться за беглецом. — Он посмел убежать! Мелкий выблядок! — но внимание Левиафана переключается на брошенную лампу, потому что она воспламеняется в ту же секунду, разбрасывая искры в сторону и жар опаляет ткань его одежды. Огонь быстро распространяется вверх по материалу из-за чего он сам загорается. В панике он начинает кричать, потому как пламя охватывает его тело и кожа начинается плавиться, он принимает решение кататься по полу, в надежде потушить себя. А второй мужчина слышит его вопль и теряется на пару секунд, не знает что делать: спасать товарища или догнать мелкого подонка, но всё же выбирает второе, ведь это в приоритете. Он нагоняет ребёнка почти у самой решетчатой двери и хватает того поперек живота буквально оттягивая от прутьев, ведь тот так отчаянно за них цепляется и зовёт на помощь совсем хриплым от слёз голосом. Парнишка пытается оттолкнуть его от себя, он на половину оборачивается и пинается ногами, ударяя куда придётся. — Та отпусти ты, чертов щенок! Неужели не понимаешь, что ничего у тебя не получится?! Нет у тебя шансов от нас сбежать! Ты уже труп! Прими уже свою судьбу с достоинством! — Но тот всё равно старается как можно сильнее, но осознает, что силы не равны, когда его отрывают от железной решётки. Мужчина закидывает его на плечо, как мешок картошки и несет обратно в клетку. Ребёнок рыдает, дерётся кулаками, пытается укусить, но всё тщетно; его снова бросают в это холодное и ржавое место заключения, предварительно запирая на ключ. — Лев, ты в порядке?! — Старший тут же переключается на соратника и видит, как тот всё ещё пытается потушить остатки огня на ткани, но уже на земле. Ведь тот, ради безопасности, в панике, её снял с себя, несмотря на правила, которые гласят: «Не показывать свое тело и внешность внутри общества». Мамона хватает миску с водой стоящую на столике рядом с так называемой «тюрьмой» и выливает на младшего, к счастью, у него получается загасить огонь. — Скажи мне, как ты, сильные ожоги?! — Он хватается за его плечи и резко убирает руки, поскольку Левиафан шипит от боли, а ощущения неприятных пузырей заполненных мутной жидкостью по всему его телу заставляют отшатнуться и в панике осматривать свои ладони, ведь это было мерзко. — Я. кажется, я в порядке, но поджарился конкретно. Кожа болит неимоверно сильно. — Лишившись главного источника света, они остались только в тусклом освещении от одной лампы на противоположной стене и из-за этого старший не увидел отслоения на коже Левиафана. — Моя одежда сгорела почти полностью, я не смогу вернуться на собрание в таком виде. — Тебе и не нужно, я сам попробую разобраться со всем. — Голос предательски дрожит, но это скорее от ужаса всего происходящего, из-за того, что всё пошло не по плану и что им двоим за это расплачиваться нужно будет. — Замолвлю за тебя словечко перед этим старым хрычом, надеюсь, что после твоего сегодняшнего выступления он простит тебе отсутствие. Я, если будет нужно, вымолю у него твоё помилование. А сейчас, прошу, накинь что есть и как можно скорее возвращайся домой и позаботься о себе. Нам ещё нужно возглавить общество, помнишь? — В надежде, что это его успокоит, старший улыбается, но этого не видно в таком плохом освещении. — Я всё помню, Мон, и постараюсь не сдохнуть по пути домой. — Не без помощи он поднимается на ноги, мужчина пытается не продолжать эту мучительную пытку и не причинять ещё больше вреда, как можно аккуратнее касается «друга». Тот, шипя от боли по всему телу, забирает остатки его одеяния из чужих рук и накидывает на плечи, прикрывая хоть немного свою наготу. — А ты, уж будь так любезен, отомсти за меня этому ублюдку мелкому! Ему конечно и так несдобровать, но он не должен оказаться безнаказанным за то, что сотворил со мной! — Договорились. — пришлось провести того до двери по ступенькам, потому что нестерпимая боль одолевала всё больше с каждой минутой. — А теперь ты, — оказавшись вновь напротив мальчика, даже в таком плохом освещении, тот чувствовал, как старший ломал его одним только взглядом сквозь железные прутья, а позже вмиг отворил дверцу, — на выход, сейчас же! — в неверии тот округлил свои бусинки-глазки, подумал, что его выпускают и осторожно, постепенно стал вылезать на четвереньках, ожидая подвох и он, естественно, был. Мамона схватил его за волосы и сильно ударил его лицом об своё колено, кажется, даже услышал хруст чужих зубов. Так же резко, одним движением руки откинул его маленькое и, без того слабое, тело назад к клетке и парнишка очень болезненно ударился головой. По помещению пронёсся тихий скулеж, ведь он уже отчаялся и понимал, что ему не победить взрослого, поэтому просто решил не показывать больше своей слабости и по возможности защитить голову и лицо от ударов. От судьбы не уйти, а ему было суждено стать «почётным гостем». Но на этом издевательства не закончились, ведь мужчина продолжал бить того со всей силы ногами прямо в грудную клетку, а мальчик чувствовал сильнейшую боль, кажется, что даже предыдущие ушибы и ранения были не так страшны, как полностью поврежденные легкие. Он ощущал дикую нехватку воздуха, но вдохнуть у него даже не было возможности, поскольку удары сыпались каждую секунду, и его охватил мучительный кашель. И уже в который раз, за время пребывания у этих чудовищ, у него наблюдается кровохарканье. Как можно быстрее он прикрывает рот маленькой ладошкой и она полностью пачкается вязкой и теплой кровью вперемешку со слюной, и вскоре стекает вниз по запястью, сочится сквозь пальцы и падает на бетонный холодный пол. — Это всё из-за тебя! Ты изуродовал моего друга! Мерзкий ты выродок! — На пару минут взрослый останавливается и сам переводит дыхание. — Мы избавляемся от таких, как ты не просто так! Вы — отвратительное отребье этого мира и не заслуживаете право на жизнь! — Мамона дышит громко, хватает ртом и носом кислород и наполняет им лёгкие, дабы хоть немного успокоиться. Ему, разъярённому, некуда деть больше свой гнев, ведь если он дальше продолжит в том же духе, то принесёт уже омертвленное тело, что очень не понравится их лидеру. А мальчишка уже при смерти, его, и так небольшие, органы превратились в кашу, внутри всё горит адским пламенем и каждый вдох такого нужного воздуха сопровождается мучительной агонией, уже лучше совсем не дышать и умереть не так болезненно, а всего лишь от кислородного голодания мозга. — Эй, слышь, малец, не смей подыхать! Ты мне ещё нужен, пойдём, нас ждут. Я и так уже чёртову тучу времени здесь с тобой потерял! — Мужчина схватил того под руки и попытался поставить на ноги, но сил даже стоять у того, естественно, не было и он валится на землю. И без того взбешенный Мамона не намеревался терпеть такие выходки и ждать пока ребёнок будет плестись в хвосте, поэтому просто взял того на руки и понёс в главное помещение, где уже давно все их заждались.

***

Светильники были рассыпаны по стенам этого места в определённом порядке, создавали абсолютную атмосферу таинства и полумрака, играли с тенями, отбиваясь от каждого угла и превращаясь в неведомые и расплывчатые фигуры. По своей конструкции они были похожи на летучую мышь, и это было даже символично, потому что находились в забытом и тёмном месте, однако они имели значительно меньшие размеры. Их достаточно качественный механизм внутри позволяет долгое время освещать большую территорию, а что уж говорить о небольшом помещении под землёй. И в таком свете, а точнее полутьме, идеально начищенная до блеска металлическая плита из нержавеющей стали, которая являлась местом подношения, сияла новыми оттенками. Сверкающая поверхность металла сразу привлекает к себе немало внимания, поскольку жаркий оранжево-красный свет отражается на ней и словно живой огонь горит и двигается, передвигается с места на место и подогревает, не только интерес к последующему действию всех присутствующих, а ещё и к самому месту торжества, ведь оторвать взгляд просто невозможно. Крепкие стальные цепи уже были приготовлены и внедрены в стол по четырём углам, чтобы шансы испортить церемонию были приравнены к нулю. Толстые и крепкие с плетением «Бисмарк» представляют собой массивное, кропотливое, почти что ювелирное изделие. Здесь за ними ухаживают, как за самым драгоценным предметом, наравне с бриллиантами или украшениями. Они уготованы только особым «гостям», не посмеет никто осквернить их своей мерзкой дешевой кровью. Ведь такие блестящие цепи с подобным плетением лидируют среди аналогичных «украшений» представленных здесь, они считаются наиболее привлекательными и дорогими, поскольку, чтобы их сотворить было потрачено не мало сил и времени. Технология плетения довольно сложная, состоит из двух или более рядов прочно соединенных звеньев и это одна из причин почему они бесценны. Но самая главная — они передались от самого первого и почтенного члена их общества, это дань уважения их создателю, а чтить традиции должны все. — А вот и мы, mein Herr, — из темноты выходит Мамона, держащий на руках хрупкое неподвижное тельце, кажется, мальчишка потерял сознание. Все взгляды прикованы к ним и тихий восхищенный шепот слышится в толпе, все взбудоражены и возбуждены, они в предвкушении дальнейших действий из-за которых собственно они здесь и собрались сегодня, — прошу прощения за задержку, на то были действительно важные причины. — Уже достаточно испачканная в крови и грязи атласная ткань всё равно не утратила своего величия, она достойно и невероятно красиво переливается на свету пока он подходит к столу и кладёт туда ребёнка. Мужчина убеждается, что тот прибывает в беспамятстве проверив оточенным движением пульс на шее. — Мы действительно его недооценили, к моему глубочайшему сожалению, это дитя смогло нанести сильные повреждения Левиафану, поэтому он был вынужден отлучиться, дабы залечить своё обезображенное огнём тело. Не серчайте на него, он хотел увидеть всё своими глазами не меньше всех нас, но стал случайной жертвой. — Что ж, — пожилой мужчина облачённый в такое же кроваво-красное одеяние с изображением чёрного ворона на спине, держащего в клюве кинжал, подошёл ближе и положил морщинистую ладонь с короткими пальцами, украшенными массивными перстнями, на плечо, — мне прискорбно слышать подобное, сын мой. Мы будем молиться нашему всевышнему, чтобы тот защитил нашего брата и излечил его своей силой. — Скорбь проскальзывала в голосе, но это было настолько не искренне, что хотелось просто рассмеяться. Ему нет абсолютно никакого дела до членов его общества, единственная его цель — это выполнять традиции и приводить в действия церемониалы. — Но у нас нет времени печалиться, прошу тебя, Мамона, приведи его в чувства, он должен быть в сознании и отчётливо осознавать какую важную роль играет для нас. — Старик отходит недалеко от металлического стола, но всё ещё возвышается над всеми остальными. А его старший помощник приковывает все конечности ребёнка к этому же столу наручниками с замком, которые более удобны в использовании, ведь легко одеваются и длинной цепью соединяют между собой все руки и ноги. И напоследок он, конечно же, даёт ему пару сильных пощёчин, дабы тот поскорее очнулся, что вскоре после пары таких ударов и происходит. Мальчишка разлепляет медленно по очереди каждый глаз и оглядывается по сторонам, а когда зацепляется взглядом за нескольких, а точнее семи, человек в одинаковых одеждах начинает понимать, что происходит нечто нехорошее. Он пытается подняться, но оковы не дают ему этого сделать, они лишь больно натирают запястья и с силой придавливают к холодной поверхности сверкающей плиты. — Тебе нечего бояться, ты прекрасно проведёшь время, — обращается к нему один из стоявших неподалёку мужчин, голос был достаточно взрослый, точно принадлежит человеку в среднем возрасте, — главное не сопротивляться, просто наслаждайся. — Звучит мерзко, настолько, что аж тошнота поднимается из желудка к горлу, а все присутствующие лишь тихо посмеиваются над ним. — Внемлите мне, мои верные братья, — лидер берет слово и разводит руками в дружелюбном жесте, и все как один опускаются на колени, образуя круг вокруг стола на котором прикован ребёнок, — эта ночь родит новую луну! В это время силы нашего всевышнего повелителя достигнут своего расцвета! — Его ладони тянутся к небу, то бишь к потолку, и в нем раскрываются дверцы и пространство освещает тонкий лучик лунного света направленный на их «гостя». — Мы и желать не могли ночи более подходящей для благодарности нашему великому господину! — Снова старик переводит взгляд на стол и подходит ближе, а в руках у него появляется серебряный кинжал, который играет невероятно красивыми бликами, направленный на ребёнка. — Ради душ погрязших в грехе и упадке нашего народа, лучшая жертва, которую мы можем предложить в благодарность повелителю за наше спасение — осквернение и развращение невинных душ детей врагов наших! — Все разразились аплодисментами и вскоре обнажили оружие, как и серебряное так и телесное. — Да начнётся же наш ритуал, да преисполнится же его душа и тело грехом! Мальчик не понимал ничего из выше сказанного, зачем они его сюда притащили и кто такой этот их всевышний повелитель, единственное, что он мог осознать — это то, что ему снова сделают больно. И он даже не мог представить что будет настолько невыносимо болезненно, до такой степени отвратительно, просто тошнотворно, омерзительно и одиозно, что он сам уже будет молить о смерти лишь бы это только всё закончилось. Он испытывал такое унижение, подвергался такому насилию уже не в первый раз, но сегодня эти мужчины-чудовища словно с ума все посходили, словно сбросили все тягостные оковы реальности и отдавали всех себя в надежде на лучшее будущее, но такой удушающей и мерзкой ценой. Каждый из этих взрослых подходил к нему и трогал своими мерзкими старыми дряхлыми и шершавыми ладонями абсолютно везде ничего не стыдясь, в особенности не заботясь о том больно ли это. Они исследовали каждый участок его тела, изрезали бедра и живот, на руках рисовали какие-то необъяснимые знаки и символы, разодрали последнюю одежду и теперь он лежал полностью обнаженным и открытый перед такими монстрами. Они брали его одновременно, насиловали быстро и жестоко, не оставляли ни одного живого места на теле, везде появлялись синяки и следы от удушья сильными пальцами, закрывали рот ладонью или продолжали даже его использовать в своих извращенных целях. Они применяли силу просто потому что им это нравилось, они ловили кайф от происходящего и ни на секунду не останавливались, пачкали его своими жидкостями, эксплуатировали по полной, распоряжались его телом как сами того хотели и уже, кажется, даже забыли, что перед ними живой человек, а не свинья или резиновая кукла. Небольшое помещение полностью пропитывается запахом крови, этот металлический привкус остаётся на губах даже стоит только вдохнуть, но эти звери не хотели просто чувствовать, они хотели поглощать и насыщаться этим излюбленным вкусом до конца: они слизывали алую жидкость с кожи, делали ещё более глубокие надрезы и наслаждались этим процессом по очереди. Кровь стекала по бедрам вниз, кажется, что все внутренние органы, которые до этого ещё возможно могли бы функционировать сейчас просто разодраны изнутри, ведь хрупкое детское тельце не смогло бы выдержать таких размеров мужчин. Эти люди восторгаются этим ароматом, смакуют его, он одурманивает голову, пленяет разум, становится дозой самого пьянящего наркотического вещества, и запах этот невероятный, резкий, который способен здесь вызывать состояние радостного опьянения продолжает заполнять помещение. В свете прекрасной и кристально чистой луны, в полночь в час угрюмый, происходят настоящие зверства именуемые «благодарностью» всевышнему, почему же мальчишке кажется, что не один великий или святой не принял бы такое решение? Он был вынужден стать подношением их безжалостному властелину, но его мучал лишь один вопрос — почему он? За что он заслужил такое ужасное наказание за возможные грехи? Но он был святым ребёнком в любящей семье, правда семья эта была не настоящая, а лишь такие же дети как и он сам служили ему родными, но разве это повод лишать его жизни? Он не хотел смотреть на этих чудовищ, закрывал глаза, молил о том, чтобы это скорее закончилось и он уже перестал что либо чувствовать, чтобы покинул он этот бренный мир и забылся в рассеянном ангельском царстве. Но рай закрыл для него свои ворота, ведь парнишка родился в аду среди чертей. Его покинули надежды и мечты, он стал на пороге смерти и был готов сделать этот последний шаг в темноту, ведь даже яркое сияние луны не сможет скрыть тьму человеческих душ окруживших его. — Господа, — неожиданно прерывает всех лидер и сам с большим раздражением отрывается от девственной плоти, — мы исполнили свой долг перед нашим повелителем! Возрадуйтесь же, братья мои, мы подходим к кульминации нашего обряда — жертвоприношение! — отовсюду в один голос слышны радостные возгласы и аплодисменты. — Под защитой великой луны, вы стали свидетелями, как алчущий человек, потомок великого серафима, пал перед нами и окрасился кровью! — Прими же эту жертву, наш господин, — вклинивается Мамона, занимая место старика во главе всего стола для того, чтобы сделать последний шаг, и продолжает, — убереги души наши и род наших потомков, защити от бед вездесущих и освети путь наш дальнейший! — Серебряный нож сверкает в его ладонях при свете луны, он подносит его к небу и двумя руками берется за рукоять, направляя на несчастное маленькое обезображенное тельце ребёнка. — Вступи с нами в сделку! — И одним резким движением пронзает его живот насквозь, вгоняя лезвие как можно глубже, по самую рукоять, прокручивает, делает надрез и словно вырезает круг из ещё теплой плоти. Парнишка не успевает даже пикнуть, он чувствует острую пульсирующую боль и свет в глазах его блекнет, жизнь его покидает в эту самую секунду и взгляд становится безжизненным. Из уголка рта стекает густая струйка яркой пламенной артериальной крови. Последнее, что он видит — все свои прошлые ангельские жизни, а также всю текущую и такую короткую жизнь сразу, переживает всё заново за бесконечно малую долю секунды, превращаясь в ничто. Его тело не чувствует боли после смерти, не чувствует радости или горя, оно лишь освобождается от оков смертных. Но его желание сбылось от части — ведь мир покинуть он всё-таки смог и мучения его прекратились навечно. — И это далеко не конец, братья мои! — Во весь голос, возбуждённый всем происходящим, разглагольствует лидер. — Такая участь ждёт всех наших врагов, возмездие найдёт их и осудит! Никто не спрячется от нас и наших кинжалов!