Рондо "Ночная уборка"

***

      Наскоро проглотив обед на фудкорте, чтобы не тратить время на поход в «Пьячере», Чонгук фиксирует на лице выражение заботливого взрослого и заходит в студию танцев «Hipo-Hope».       Женщина за конторкой приветственно-вопросительно улыбается:       — Добрый день! Могу я вам помочь?       — Здравствуйте, — самую обворожительную улыбку даме. А вот волосы ей не помешало бы поумнее прокрасить… — Я хочу в вашу студию привести свою племянницу, поэтому сестра поручила всё узнать. Минутку, она мне дала бумажку, — он достаёт из кармана заранее заготовленный список вопросов, которые не вызовут подозрений, но заполнят недостающие фрагменты для успеха его операции, — вот… Так… Самое позднее время тренировок и время ухода домой? — улыбается он с вниманием интервьюера.       — О, какой серьёзный подход у вашей сестры! — похохатывает администратор. — Последнее занятие заканчивается в восемь вечера. После этого родители переодевают детей — и по домам. Примерно в полдевятого уже все расходятся.       — Спасибо, — кивает он и ставит нужные пометки в своём списке, — как часто убирают в вашем помещении? — теперь главное не перенапрячь лицо, а то нахрен сосуд в глазу лопнет…       — Четыре раза в неделю у нас полная уборка после ухода всех клиентов: понедельник, среда, пятница и воскресенье. За ночь здесь всё буквально вылизано — у нас очень хороший уборщик, — убеждает женщина в том, какой замечательный Ким Тэхён. Вылизывает он… вылизать бы его да отодрать после всех его выкрутасов… Так! Стоять. Не отвлекаться!       — Очень хорошо, — Чон само удовлетворение, ах, какие замечательные условия! — Наши друзья, которые водят сюда ребёнка, рекомендовали одного вашего хореографа, сейчас… Чон Ёнсу, да?       — Да, такой у нас есть и он действительно прекрасно работает с детьми. Сколько лет вашей племяннице?       — Шесть.       — Оу… Тогда она не попадёт в группу к Ёнсу. У него средняя группа, детки от восьми до одиннадцати лет, — и администратор, и Чонгук делают расстроенные лица.       — Ну, ничего, у вас же остальные хореографы тоже прекрасные? — этот вопрос уже вообще не имеет значения. Чонгук получил все недостающие детали. — Ну что ж, спасибо вам огромное, — церемонно кланяется Чонгук старшей женщине, — и всего хорошего. Мы вам позвоним ещё. Надеюсь, сестру всё устроит, потому что мне всё понравилось.       — Ждём вас в нашей студии! — женщине тоже всё очень понравилось, от такого симпатичного парня даже «спасибо» звучит как комплимент.       Итого. Понедельник, среда, пятница, воскресенье. Сегодня четверг, значит завтра нужно быть готовым.       Этот гад был вчера так недалеко! Но вчера бы Чон его точно избил. Несильно.              За вчерашний вечер планы Чона несколько поменяли наполнение: мейнстрим тот же — попасть в студию к Тэ и вывести его на откровенное выяснения диспозиции. Но теперь Гук вообще не собирается заботиться о каких-то там нежностях — ах-ах, Тэхёнчик, дорогой, одет не по-праздничному! Хуй ему такие тонкости после того, что он вытворяет! Чонгук рискует разозлиться: очень хочется первым делом набить Тэхёну его красивую морду, и лишь потом зацеловать… О боги, как же он мгновенно заводится от мыслей об этом красавчике!       Почему-то Гуку представляется, что Тэхён будет напуган его вмешательством в почти личное пространство. Ведь он скрыл, что работает здесь — значит, не хотел, чтобы Чон об этом знал. Ну, извини, дорогой! Мир такой маленький — в пять шагов обойдёшь. И по пути тысячу знакомых встретишь. Например Киёна-Китти.       И вот в этом месте у Чонгука пока ступор.       Как открыть Тэ правду об… Сука, как это назвать? Об измене Китти? Об… Блять. Гук тогда трахался с симпатягой второй и последний раз, точно зная о том, что не делает на мальчика никаких ставок. А у Тэхёна, скорее всего, были какие-то более долговременные планы. Разве стал бы он так греметь дверью и разрывать отношения, если бы ему не было больно?       О Господи… Чон сделал ему больно, даже не зная его… Хочется обнять и просить прощения! Ни в коем случае он не хотел обижать Тэ! Но Чон не представляет себе ответной реакции. Вообще! Поэтому пока правда о данном эксцессе останется тайной. И Чонгуку это не нравится…       Нравится ему в этой несимпатичной истории только сам Тэхён: его гордость, его самоуважение, то, как он не позволил себе быть в отношениях с человеком, который ему изменяет. Это красиво. Гук бы тоже не смог простить… Хотя он, судя по всему, более рациональный и умеренный в сравнении с Тэ, но измена — это низко. И да, Чон бы таки начистил морды. Обоим.       А Тэ такой деликатный — только дверью стукнул, даже из косяка её не выломал.       От осознания нежности и тонкости Тэхёна, Гука накрывает томной горячей волной: сразу хочется целовать нежные губы, тонкие пальцы, острые ключицы… И дальше, дальше на юг, вниз…        Да что ж такое?! Все мысли, все стройные логические выкладки сворачивают на одну и ту же мягкую, влажную, горячую дорогу, где только шёпот, вздохи, сбивающиеся в непонятный лепет слова, ритмичные и ускоряющиеся движения, сила и податливость, нежность и ласковая грубость… М-м-м, где всё уже определилось и выяснилось. Где можно не разговаривать, а просто брать и отдавать, стонать и сцеловывать чужие стоны, слышать своё имя в сорванном от криков голосе… А до этого ещё совсем немного! Соберись, Гук! Всё от тебя зависит! Этот тонко-душевно-организованный дуралей может что-то навалять в любой момент, тебе нельзя позволить этому случиться! А то твой член просто взорвётся к хуям.

***

      — Я не знаю, как мне быть, парни…       Тэхён взбудораженный, какой-то лихорадочный, словно у него температура. А он может! Например, разнервничаться от того, что не сказал кому-нибудь то, что накипело — сугубо из культурности, — и сразу после этого честно заболеть ангиной. С него станется…       — Я видел его вчера. Он был такой злой и страшный, я испугался реально.       — Парикмахера видел? Что он тебе сделал?! — сразу всполошился Чимин. — Он тебя обидел?!       — Нет-нет, но он был такой… Ужасно злой! Но не на меня, я спрятался. Я ходил посмотреть на него — только посмотреть, честно!       — Нахуя? — проницательный Мин не в бровь, а в глаз спрашивает. — Ты же говорил, что он сделал тебе больно, что ты не пойдёшь к нему, пока не успокоишься. И что? Успокоился и получил по новой?       Тэхён вздыхает глубоко и тяжело, запрокидывает голову, закатывая глаза — прогоняет слёзы:       — Я уже просто не смог его не увидеть. Ведь теперь я знаю, что он приходил меня искать в институт, что он хотел меня видеть… И я сам по нему скучаю!       — Ох, Тэ, какой же ты ненормальный… А если б он тебя увидел? Ты бы убежал, да? — сложив бровки, саркастично интересуется Чимин.       — Нет, ну… Я бы, наверное, не убежал… Блять, — сокрушённо вешает он красную свою голову.       — Твои эмоции идут впереди тебя, юный друг мой! — делает очевидный вывод мудрый Юнги. — И с этим надо что-то делать.       — Да, да, да, — не верит в успех таких увещеваний друг Чимин.       — Я действительно хотел его видеть, — Ким искренне убеждает друзей, — вот сегодня не иду на работу, так мне легче. А там, в паре метров от него, просто как магнитом тянет!       — Ты музыку там слушаешь? — неожиданно спрашивает Мин.       — А при чём здесь это? — не понял Тэ.       — Чтоб мозги твои дурные забить чем-то, кроме парикмахеров разных — разве не понятно?!       — А это мысль! — Чимин поддерживает идею.       — У меня колонки нет, а наушники я обязательно выроню. И непременно в унитаз, блять.       — Если ты обещаешь не уронить мою колонку в унитаз, то я тебе дам сфотографироваться с ней. Пока не успокоишься. Послушай «Весну священную» там, «Пасифик 231», Веберна тоже прослушай всего — так, чтобы мозги разъехались! — горячо советует Юнги. — Но не дай боже, не слушай Шостаковича, а то ещё хуже будет.       Тэ кивает смешно, как маленький послушный мальчик, но Мина не проведёшь такой покладистостью:       — Тэ, посмотри мне в глаза честно, — требует он, — я тебе серьёзно говорю: хватит страдать! Слушай музыку и спокойно работай! И не ходи ни в какие парикмахерские, ты и без того красный-прекрасный. Понимаешь меня? — берёт он страдальца за плечи, легонько встряхивая.       — Да, думаю, да. Скорее всего, понимаю, — ну неубедительно это звучит, хоть ты тресни!       — Чимин-и! Ну скажи ты ему! Ты же видишь, что он врёт! — с отчаянием в голосе восклицает скрипач.       — Я не вру. Я буду стараться.       — Юнни, — предлагает Чим, — давай так поступим: ты ему даёшь колонку, инструктируешь, пишешь ему флешку с терапевтическими произведениями — ничего о любви, ничего про страдания — и всё. Отпусти! Гипер-опека ещё никого до добра не доводила. Ты хочешь, чтобы он вырос несамостоятельным тюфяком?       Ребята только улыбаются этому разумному решению. Чимин поворачивается к Тэхёну:       — Не благодари.       — Спасибо, мои дорогие! — тут же благодарит Тэ.       — Завтра с утра вооружу тебя правильной музыкой. Ты выдержишь! — верит в друга Мин.       «Интересно, сколько я выдержу без тебя, злой-презлой Чонгук?»

***

      На сегодня испытания ещё не закончены. У Тэхёна сейчас специальность: 506 кабинет с Сокджином внутри никто не отменил. Надо идти, ведь Тэ после славной встречи во дворе института тупо пропустил урок. И рискует, что препод за прогулы собственноручно сессию ему завалит. Ох, час от часу не легче… Тэ плетётся на 5 этаж. И что же показывать? Вообще ничего не стоит на творчество…       — Добрый день, Сокджин, — по инерции здоровается студент.       — Добрый, Тэхён, — просто отвечает преподаватель. Вообще без раздражения или какой-то язвительности в голосе.       Тэ удивлённо смотрит тому в глаза. Сокджин молча указывает на стул рядом с собой. И как-то совсем нестрёмно сесть рядом с ним: стулья стоят на безопасном расстоянии, мужчины даже не задевают друг друга.       — Я так понимаю, юноша, что вы сегодня снова ничего не принесли, — без разочарования отмечает старший.       — Именно так.       — Что с вами случилось? Я так был очарован вашими «Афоризмами», но вот уже вторую неделю вы ничем не радуете этот мир в плане творчества.       — Вы полагаете, этому миру нужны мои бирюльки?       — Я уверен в этом! Знаете, если бы так было прописано в планах нашей цивилизации, то в списке стояло бы лишь несколько имён, например: номер один — Иоганн Себастьян Бах, номер два — Георг Фридрих Гендель, номер три — кто там? — а, Вольфганг Амадей, и номер четыре — скандалист Бетховен. Ну… и пятым номером — Шопен, так для блезира. Но такого плана нет! — горячо объясняет он, его взгляд направлен в какое-то грядущее, охватывает как минимум четверть обитаемого мира. — Поэтому, если кому-то дан талант — а он вам без сомнения дан, Тэхён! — то этот талант надо развивать, плодами этого таланта надо питать других людей. Кому, к сожалению, не дано таланта, а дана лишь способность, — его голос резко теряет звучность, — но способность видеть и слышать красоту, что уже немало. Миллионы людей лишены и этой малости, — совсем на пианиссимо заканчивает Сокджин свою неожиданно эмоциональную речь.       Тэхён поражён. Он столько всего сейчас узнал о своём преподавателе! Такая искренность с его стороны — это как предложение некой если не дружбы, то сотрудничества и мира.       — Я услышал вас, Сокджин… А почему вы стали называть меня на «вы»?       — Потому что я вас уважаю, и хочу это как-то выразить, — улыбается Сокджин немного смущённо, — вот так пока что. Вы не против?       — Конечно, нет, — теперь за Тэ очередь смущаться.       — Я не стану нудить и требовать, чтобы вы непременно написали что-то к следующему уроку, но прошу: вспомните слова русского Чайковского о том, что муза ленивых не любит. Чтоб её не обижать, давайте потрудимся.       — Как, например?       — Усердно. Мы будем импровизировать.       И всё! И ни слова про ту тошнотворную сцену, которую с неприязнью вспоминал Тэ. Сокджин ведёт себя так, словно не было его там, и вообще ничего подобного не случалось! Наверное, это лучший выход: прочистить желудочки своего мозга, проблеваться и забыть это.

***

      Когда через два часа почти просветлённый Тэхён направился к общаге, на душе его стало на один камень меньше. И как-то всё разом полегче стало. И злые глаза Чонгука, чёрными фонарями мерцавшие для Тэ со вчерашнего позднего вечера, чуть потускнели и не казались такими безоговорочными.       А в голове возится и зреет, стараясь проклюнуться, новая музыка: она вокальная, Тэ слышит невесомо-краткие мелодии на слова древних японских поэтов. Хрустальные гроздья звуков аккомпанемента будут, не разбиваясь, резонировать с высоким тембром голоса — нереально и потусторонне! Над страданиями, над сегодняшней любовью. Конечно, это споёт Чимин, только его голос слышится в такой чистоте и высоте!       Тэ набирает номер друга.       — Да, отличник, ты уже получил хорошую отметку? — приветствует Чимин-и.       — О, более чем! Я помирился с Сокджином! И я для тебя напишу вокальный цикл! — эманирует Тэ.       — Что-то шубертовское, где в страданьях сердце навеки замрёт?       — Даже не пытайся угадать! Сегодня вечером я приеду к тебе с двумя, нет — тремя романсами! И ты мне их споёшь, Пак.       — Хорошо, Ким. Ждём тебя вечером, дорогой, — приглашает Чим. Мин, судя по всему, тоже будет. Вот и славно!              Тэхён еле заставил себя проглотить плошку рамёна, и сразу ускакал в репетиторий на верхнем этаже. Спугнул двух композиторш с младшего курса, которые втихаря курили в дальнем крыле коридора, но почти не заметил выпорхнувших из-под его ног девчонок.       И несколько часов захлёбывался своим вдохновением, крупными слитками и кристаллами исторгая из себя музыку… В половине одиннадцатого он опомнился: ведь надо ещё к Чимину идти!       Чим встретил его элегантно-небрежный, такой прима-войс собственной персоной: боялся сглазить композитора. Но Тэ отдал ему ноты и потрусил на кухню, почувствовав запах съестного. И оттуда, уже уплетая прямо из вока острую лапшу с грибами и свининой, вещал:       — Ты просто не сможешь это не полюбить! Ты обязан кончить, когда будешь петь! — с чуть худшей дикцией, конечно, но суть понятна.       — Хорошо, я непременно так и сделаю, но только с тобой вместе. Мой оргазм невозможен без аккомпанемента. А твои нотки, знаешь ли, хуй проссышь, не побоюсь этого слова. Так что хватит жевать и иди уже меня возбуди!       — А где Мин, кстати?       — Ушёл, как только услышал твой вдохновенный голосок. И сказал, что заснёт сегодня счастливым. На самом деле, я думаю, он ревнует, что ты написал не для него.       — Вот жлоб! — поражается Тэ. — Я ж для него «Афоризмы» написал!       — Да, он ненасытный — если ты понимаешь, о чём я говорю.       — Ну… Примерно, — таки догадывается, не маленький.       Тэхён моет руки и заходит в гостиную походкой маститого маэстро, который сдержанными кивками приветствует полный зал почитателей его творчества. Подойдя к ф-но, горячо жмёт руку вокалисту и, откинув воображаемые полы фрака, усаживается на банкетку.       Чимин без тени улыбки кивает своему аккомпаниатору и внимательно смотрит ему через плечо, слушая вступление и читая с листа свою партию.       И это действительно прекрасно: хрупко, деликатно, возвышенно и талантливо.       — Тэ, милый ты мой, это ведь действительно охуенно! Я хочу это петь на госэкзамене, дашь?       Совершенно счастливый композитор очарован пением Чимина и его словами. И чувствует, как физическая его оболочка стремительно выпадает из реальности: слишком острый эмоциональный накал забрал все силы.       — Я у тебя посплю, — не спрашивает он у хозяина квартиры и прямой наводкой отправляется к дивану, привычным движением доставая подушки и бельё из комода, стоящего рядом. Две минуты на то, чтобы стянуть с себя одежду и очки, на автопилоте сложив их аккуратной стопочкой, остаться только в боксерах и с размаха, как подрубленный бамбук, завалиться горизонтально. Всё, не с кем говорить.       Хозяин тоже счастлив, глядя на это чудо. Такое дурное и любимое, пиздец талантливое и ранимое.

***