Рондо "Ночная уборка"

***

      — О-о-о, как мне жаль! Вы так замечательно справляетесь! — сокрушается директор Чон Хосок. — Неужели вот так нас и оставите?       Тэхён в жесте сожаления округло разводит руками:       — Да, уважаемый, у меня уже нет острой необходимости подрабатывать: я получил повышенную стипендию и грант на написание оперы, — Тэхёна распирает от некой гордости, которая сродни детскому восхищению от своего взросления, — к тому же я перешёл в бакалавриат, теперь заниматься искусством нужно будет усерднее. Как минимум высыпаться! — по-взрослому показывает он бровями важность здорового сна.       — Ну что ж, значит этому и быть. Я бы только хотел вам дать один совет, молодой человек, — как-то смущённо говорит директор.       — Да? — вежливо приподнимает брови Тэхён.       — Когда вы будете… э-э-э… не один где бы то ни было, помните, что во многих организациях видеозапись ведётся круглосуточно. И почти во всех помещениях, кроме душевых и туалетных комнат… — От него чувствуется отеческая забота, когда он говорит так завуалированно, но достаточно понятно. Директор улыбается деликатно, глядя с хитрецой.       — Ой… А-а… А вы?.. — не находит слов Тэ.       — Да, я видел краем глаза, но поверьте, я не интересуюсь вашей личной жизнью. Это ваше дело, Тэхён. И да, у вас очень красивый молодой человек! — не удерживается и похохатывает Чон Хосок.       — Простите… — шепчет красный, как варёный камчатский краб, Тэ.       — Ну что вы, юноша! Это прекрасно! Все записи я удалил, когда понял периодичность их появления. Всё в порядке! Я вам обоим желаю только счастья, поверьте. — Директор встаёт из-за стола и подходит к Тэ, протягивая руку. Парень отвечает на жест, и мужчины крепко жмут друг друг руки.       

***

      — Я хочу на один день съездить к родителям, а потом на четыре дня с тобой завалиться куда-то на Чеджу. Такой отпуск — моя мечта, милый, — говорит Чонгук, ловко орудуя сковородой со свининой.       — Эх, хорошо, что я пока студент, могу целых два месяца гулять. А ты — хён, тебе надо работать, — обнимает его со спины Тэ.       — Ты, студент, лучше бы уже начал мне помогать, ведь ребята скоро придут.       Тэхён целует Чонгука в шею, стараясь не мешать тому сильно, а то ж у человека мясо шкварчит.       — Не отлынивай от работы, мой ласковый, салат себя не нарежет… — мурлычет Гук, зябко поводя плечами.       Правильная мысль, чего уж там. Тэ вооружается глубокими мисками, ножом, тыквой и баклажанами, соусами и специями: он пообещал приготовить два салата.       — Аккуратнее с ножом, Тэ, — не оборачиваясь, просит Гук.       — Да, папочка, — обещает тот.

***

      — Сейчас главное — выбрать классный сюжет для оперы, это самое важное, — безапелляционно считает Чимин, указуя палочками на композитора и хрустя тыквенным салатом, — не дай бог какую-то занудную классику!       — И это говорит человек, вскормленный классикой! — если кто не заметил, обращает на это внимание академист-скрипач Юнги.       — Именно потому, что я с детства в этом бизнесе! Я знаю о чём говорю. Юнги, а как тебе в оркестре?       — Играю, кто ж меня тронет? Разве что дедушка, но он меня за вторым пультом и не замечает пока. Вот когда я стану концертмейстером скрипок, тогда уже буду отвечать за что-то. А сейчас главное, чтоб член стоял и чтоб «ля» было чистое. С этим всё в порядке, — играет он бровями, как доказательством своего очевидного чистого «ля».       — И ты тоже считаешь, что не стоит сдувать пыль с классических сюжетов? Пусть их? — Тэхёна мнение Юнги очень даже интересует, ведь он в самом оперном играет!       — Понимаешь, — откидывается тот на спинку дивана, покачивая тонконогим бокалом с белым вином, — самая большая прелесть классических опер и пьес в их глубине. Они, конечно, играны-переиграны по миллиону раз, но, сука, каждый раз ты в «Риголетто» или в «Чио-Чио Сан» находишь что-то, что заставит тебя как минимум думать, а иногда и плакать. И это вообще не шутки! Ты бы видел, как эти примы после сцены признания или смерти какого-то возлюбленного убегают в кулисы, будто сами только что были преданы или предали… Это потрясающе, дети мои. — Он отпивает вино, пытаясь спрятать неожиданный наплыв чувств.       А парни замолкают, обдумывая.       Чонгук, чувствуя, что эти тонкие музыканты сейчас стали не просто тонкими, а полупрозрачными в своей задумчивости, неслышно ретируется на кухню. Им явно нужно побыть наедине друг с другом втроём. Это его музыканты, он уже кое-что про них понял.       За те полтора месяца, которые он живёт с Тэхёном, он определил для себя самые важные метки в общем быте с таким творцом. Самое первое — верить ему и его наплывам: будь то вдохновенное слушание чьей-то музыки, нервное переживание и хождение из угла в угол после просмотра серьёзного фильма (ох, вспомнить хотя бы, как они ссорились после кино «Назови меня своим именем»!) или выяснение отношений. Верить! Он такой трогательный, когда загоняется по какому-либо незначительному для Чонгука поводу; такой открытый, даже когда закрывается; такой зовущий, когда отталкивает обнимающие и успокаивающие руки любимого мужчины…       Гук, обновляя закуски и доставая сливовое вино из холодильника, размышляет, что кроме веры в него, Тэ необходима забота. Он же натурально выпадает из мира, когда пишет. Перестаёт существовать, как сущность. Остаётся лишь суть и сердце — творец в чистом виде. В первый раз это почти испугало, но ненадолго, потому что в глазах Тэ плескались одновременно подростковое счастье и внимательность матёрого шахматиста, а этим можно любоваться часами. И не трогать!       Да, вот ещё одна важная вещь — терпение. Бля-а-ать, просто вытерпеть и дождаться возвращения. Всего один раз Чонгук не дождался и лёг спать… И что же? Его разбудили, жестоко вытрахали мозги, а потом жёстко трахнули в рот. И надо это было? Ну, наверное, разок надо, чтоб впредь знать. Самое ведь прекрасное, что творческая кухня Тэхёна фурычит, подогреваемая сексуальной энергией. После акта творчества в подавляющем большинстве случаев следует мощный, сбивающий с ног акт любви. Причём, Гук не знает, из каких райских или адских сфер выгребет его красавчик: будет ли он ангельски-нежным или злоебучим как чёрт. И это прекрасно!              Возвращаясь в гостиную, он застаёт тихое обсуждение. Странно: обычно они эмоционально отстаивают свои точки зрений, пикируют и очень приятно матерятся. Чонгук особенно обожает, как это делает Чимин. Это образец великолепного владения языком, в данном случает в смысле language. Но без сомнения, что и в остальных смыслах он тоже хорош. У Чимина просто ядерная артикуляция! Он поёт и на итальянском, и на французском, и на немецком языках. И это всё так чисто и чётко выговаривается. Или выпевается? Как оно там правильно?       — Так и напиши сам, раз тебе остальные либретто не подходят, — предлагает он Тэхёну.       — Ну не-е-ет, для меня оперное либретто — как бутерброд: вкуснее, когда готовят другие. Я уж с музыкой лучше подступлюсь, — с улыбкой парирует Тэ.       — Гук-и, ты уходил? — замечает нового человека Чимин.       — Не, я недалеко был, следил, чтоб вы не подрались. И чтобы ты нежный голос об них не сорвал, — лично Чиму улыбается не-музыкант.       — Спасибо, дорогой, я их боюсь иногда, но сейчас я под твоей защитой! — ластится Чим.       — Ты сейчас договоришься, лиса, что не зря бояться будешь, — нестрашно грозит Юнги.       — Я бы в клуб погнал, а? — поступает предложение от Тэ.       — И я бы, — согласен Гук, присаживаясь на ручку кресла рядом с ним, — а вы бы?       — И мы бы, — и Юнги бы.       — Отлично! Тогда мы идём надевать фраки, — встаёт Тэхён и тянет Гука за руку.       — Я бабочку не погладил, — как бы упирается Гук.       — Я тебе свою одолжу, — напутствует Чимин.       — Люблю их, — признаётся Юнги, когда за парнями закрывается дверь, — такое сочетание несочетаемое и такой охуенно увлекательный контраст!       — Согласен, их эклектичность прекрасна! — Чимин гибко встаёт со светлого дивана и направляется в холл. Возле зеркала чуть взбивает карамельные волосы и проверяет заломы на шёлковой рубашке. Поправляет маленький кулончик Chanel на яремной впадинке. Снимает с вешалки пиджак тонкой замши — тоже стряхивает с него пару пылинок и вешает обратно. Касается мягких туфель бархоткой для обуви… Юнги просто зависает от изящества его жестов: это ведь балет! Заворожённого Мина притягивает к Чимину, и он без слов прижимает пискнувшего парня к стене, проскользнув ему в подмышки ладонями. Под тонкой тканью горячее тело так отзывчиво плавится в пальцах скрипача — как самая послушная скрипка! Мин со стоном целует нежную шею, поражаясь классической глубине своих чувств: казалось бы, тысячу раз целован-перецелован этот Чимин-и, ласкан-обласкан во всех мыслимых вариациях… Но каждый раз найдётся что-то, что заставит Юнги если не плакать от затапливающей нежности и желания, то по крайней мере хотеть чувствовать это как можно дольше и глубже. Такой вот оперный сюжет…       — О, а ты мне не дал с тобой целоваться, жадный ты человек, — укоряет Тэхён, которого теперь Гук ведёт за руку из комнаты, — а смотри, как Минчик Чиминчика красиво, а?       — Да, очень красиво, — на «отъебись» соглашается тот, — я вызвал такси, творческие вы мои. У вас три минуты, — подгоняет он всех к выходу.

***

      Айщ, лучше бы он дал Тэхёну поцеловаться в спальне подольше, потому что эта зараза незаметно (ну, так ему кажется) для всех остальных ласкает рёбра и бицепсы Чонгука, тихо спускаясь к талии, обжигающе забираясь внутрь, за ремень. И это так распаляет, что Чонгук уже очень откровенно теряет ритм дыхания. Легко скрывать это якобы лёгкими толчками такси на светофорах, на поворотах. Но он-то знает, что срочно нужно прикрыть пах, который предательски демонстрирует успех подкатов Тэ.       — Прекрати, гад, а то я тебя трахну прямо на входе в клуб… — на минимальной звучности шепчет Гук, повернувшись к Тэхёну.       А не стоило поворачиваться! Молниеносным хищным укусом в нижнюю губу Тэ закрепляет эффект, сорвав стон. А сам довольный, жмурится и переползает рукой на ягодицу своего парня, насколько можно её приласкать, не вызвав подозрений. Хотя к этому времени все подозрения Юнги, который едет с ними на заднем сиденье, уже переросли в уверенность: Тэ игрив до безобразия, ведёт себя откровенно, похабно возбуждая Чонгука на глазах у всех. И судя по взглядам, которые с переднего сиденья бросает через плечо Чимин, это очевидно для всех четверых.       *       — И что ты устроил в такси, развратник? — с одобрением в голосе и во взгляде спрашивает Чим, спускаясь по ступеням клуба.       — Да, он вёл себя отвратительно, — похохатывает Мин, открывая дверь своему любимому и всем остальным. Галантен!       Тэхён мягко улыбается, не принимая на свой счёт слова о каком-то «он», а Чонгук мечет глазами молнии, потому этот самый «он» сейчас огребёт:       — Парни, я ненадолго в мужскую комнату отлучусь. Освежиться. И Тэхён со мной, — для верности вцепляется в предплечье ведомого.       — Выглядит, как похищение, — любуется Юнги.       — Не волнуйся, заложник останется жив, но будет использован, — обещает Гук.       *       Щёлкает замок небольшой туалетной кабинки — благо, она не единственная в клубе — и Чонгук с рычанием набрасывается на Тэ:       — Ты что творишь? — одним движением он выдёргивает рубашку из его брюк и в ту же секунду расстёгивает его ширинку, проскользнув ладонью внутрь. Три секунды — и Тэ почти полностью в его руках и в его власти: стонущий, выгибающийся навстречу, толкающийся в требовательную ладонь.       — Гук-и, — выдыхает он очень низким хриплым баритоном, — я хочу тебя… Я так соскучился. Я хочу тебя…       — Детка, — всё так же порыкивая тихо говорит Гук, лаская его член и чуть придавливая шею под кадыком, — я вчера тебя трахал полночи. У тебя совесть есть вообще?       — Именно так. Ты меня трахал, а я тебе говорю, что я хочу тебя. Повернись-ка спиной, сладкий, — добавляет в голос власти этот неожиданный человек, снимает очки и аккуратно кладёт на подзеркальную полочку.       Чонгук несколько раз моргает: масляные глаза полны смятения от такой резкой смены ролей, а Тэ смотрит на него взглядом хозяина. Вот же блядь артистичная! Гук чувствует, как чуткие пальцы уверенно и без малейшего сопротивления расстёгивают его ремень, болты джинсов, разворачивают его и давят на спину, заставляя опереться на широкую раковину, прогнувшись. Звук разрываемого пакетика смазки… Ласковые пальцы уже между ягодиц…       — Открой, — подаёт ему Тэхён хрусткую пачечку с презервативом, а сам поднимает футболку Гука почти до шеи, целуя и лаская лопатки, слегла покусывая выпуклые мышцы.       *       — Я люблю… тебя, Тэхён, блять… как же я… люблю тебя… — тихо всхлипывает Чонгук, успевая выдыхать только несколько слов между ритмичными ударами, кайфуя от больного захвата на своих подвздошных косточках, от немного саднящих укусов на спине, чувствуя подступающую затопляющую муть оргазма.       — Да, мой хороший… да, я вижу это… ты такой мой… такой узкий, я еле натягиваю тебя, детка… — подливает масла в огонь Тэ.       *       — Ну сколько ж можно? — не очень удивляется Чимин. — Неужели нельзя быстрее? Мы вроде бы как вместе пришли, а они…       — Может, мы в соседнюю кабинку зайдём, попробуем расслышать, о чём они так разговаривают, а?       — Ну, конечно, разговаривают они! — фыркает Чим. — Уверен, им не до разговоров. Ты видел, какой Чонгук был бешеный?       — Да, не до шуток — порвёт он нашего Тэ-Тэ, не даст ему оперу написать, — прощается со светлым будущим юного композитора Юнги. — Оба-на… Посмотри на это!       Тэхён идёт первым: с сияющим выражением превосходства и господства на лице, причём так, словно первым идёт его член. Очки придерживают чуть влажные волосы надо лбом. А сзади за ручку идёт очень притихший Чонгук, даже в свете бликующих огней отсвечивая смущённым взглядом оленьих своих глаз, с искусанными губами.       — Кто ещё кого порвал, дорогой мой… — с восхищением рассматривает их Чимин.       Тэхён развязно усаживается на диванчик, очень широко расставляя ноги, демонстрируя свою неуёмную доминирующую силу. Затем заботливо и аккуратно усаживает на себя Чонгука, чуть поморщившегося, но с благодарностью принимающего такое удобное сиденье.       — Тэхён. Я даже не буду просить прощения за свой нескромный вопрос, — говорит Юнги, — но ты ж… Вы ж… Он же… Блять, я даже сформулировать не могу!       — Я помогу тебе, если я правильно понял. Ты меня когда-то уже спрашивал, когда я только влюбился в него, но ещё не был с ним толком знаком, помнишь? — очень мягким, удовлетворённым голосом говорит Тэ.       Чонгук с удивлением, изогнувшись, старается увидеть и Тэхёна, и не потерять из поля зрения Мина.       — Когда я пришёл с красными волосами и сказал вам, что влюбился, но написал неправильные цифры своего номера, — усмехается он воспоминанию, — я сказал, что хочу с ним по всякому. Так всё и происходит. Да, Гук-и? — обхватывает он шею любимого, длиннющими пальцами умудряясь одновременно ласкать его кадык и задевать мочку, позвякивая серьгами.       Всё ещё смущённый Чонгук отвечает молчанием, рисуя узорчик на своём мощном бедре.       — Тэхён, ты лучший, — в сердцах заверяет Юнги.       — Самый лучший! — подтверждает Чимин.       — Вы даже не представляете, насколько, — тихо говорит Чонгук.       А Тэхён уже вернулся в себя: вот он опустил очки на нос, немного растерянно смотрит на своих друзей, моргает растроганно и благодарно. И не выдержав такого напора любви в одни глаза, утыкается между лопаток в спину Гуку, обхватив того поперёк живота и пряча своё смущение.       — Чонгук? — звонкий голос неожиданно вырывает их всех из милейшего тёплого оазиса.       — Китти? Бля-а-ать… — Закатывает глаза Гук.       — Китти?! — почти вскрикивает Тэхён, выглянув из-за его спины. — Да что ж за хуйня тут творится?!       — Тэхён?! Еба-ать… — в шоке и Китти.       — Вы нас познакомите? — улавливает интересный расклад Чимин.       Мин молча искрит глазами, тоже предвкушая захватывающую историю, которая яркими декорациями уже прорисовалась между этими тремя.       — О-о-о, — стонет Тэхён, — а может не надо?       — Надо, Ким Тэ, надо, — похлопывает его по руке Мин.       А Китти никуда не собирается уходить. Он улыбается: лёгкий, необидчивый, как и положено.       Как котёнок из-за угла, который сейчас наведёт тут знатный беспорядок.

***