Рондо "Ночная уборка"

***

      — А я вообще не обижаюсь на него, — довольно убедительно говорит Пак хрустальным голосом, тщательно — волосок к волоску — укладывая свои нежно-кремовые волосы, — разве что в самом начале, когда он сказал, что ни тебя, ни меня в свою новую оперу не пустит, — растирает он в ладонях ещё немного бриолина, — а потом остыл, пораскинул мозгами и всё понял, — приглаживает он затылок.       — Да? — щурится Юнги. — А вот я до сих пор не понимаю, почему первую скрипку должен играть этот уёбок.       — Милый, не ревнуй, — принимается красить глаза, опершись на консоль XIX века и аппетитно прогнув спину.       — Я уже, — говорит Шуга, — придумал месть: мы сядем в первую ложу, я трахну тебя перед антрактом и кончу прямо в оркестровую яму — аккурат на него, чтобы он чётко понял, что играет как пиз-да!       — Ми-и-ин, ну что ж ты такой злой? — и, повернувшись к любимому, показывает на один подведённый выразительный смоуки-глаз, вопросительно поднимая бровь.       — Шикарно! Так и иди! — гавкает Мин.       — Так, мальчик мой, — понятливо выдыхает вокалист, — давай-ка определим вектор твоей злости. А то, боюсь, ты не доживёшь до премьеры, — откладывает он кисть, не докрасив второй глаз.       Чимин отходит от зеркала, по-прежнему не заботясь о том, что он полностью обнажён, и усаживается, закинув щиколотку на колено, в кресло. Некоторое время внимательно смотрит на своего уязвлённого скрипача, которого планомерно-коварный Тэхён попросил не включать в премьерный состав.              — Ким Тэхён — скот! — заявляет Мин, достаточно претерпев этой проницательности.       — Допустим, — дипломатично соглашается Чим, — но с другой стороны: как ты сможешь прочувствовать в полной мере произведение? Ты бы сидел в яме и следил за своей партией, поглядывая на кончик дирижёрской палочки, как дрессированный пудель. Даже Намджун говорит, что любит слушать хоть иногда хоть что-нибудь не из-за дирижёрского пульта, а из мягкого кресла в зале. И Тэхён нам того же желает — на-сла-дить-ся!       Юнги, явно пришпиленный этим доводом, ещё трепыхается, не желая так сразу отдавать своё накопленное и настоявшееся возмущение в ласковые рассудительные руки Чима.       Наверное, если бы Чимин предыдущие три недели был рядом, а не на вокальном конкурсе в Китае, то Мин пораньше бы взглянул на ситуацию под таким углом. А так они созванивались по вечерам, быстро обменивались ласковыми «как ты, милый мой котик?», «булочка моя сладенькая, когда же ты вернёшься?», «как я хочу тебя поцеловать Юнги-я», «как я хочу тебя… — что? — хочу тебя», то на неприятные свои сомнения и бурчания Мин не хотел тратить их разговор. И когда позавчера Чим-и вернулся, Шуга несколько часов не выпускал его из спальни, вытрахивая из него все мысли и силы, без устали и насыщения вслушиваясь в самые лучшие звуки на земле. Когда Чим стонет и кончает, его голос становится ещё выше, и этот ультразвук пронизывает Шугу одновременно с оргазмом, превращая их соитие в произведение академического музыкального искусства. Ну, с некоторыми нюансами, конечно…       Словом, не стал он и по приезде Пака обсуждать свою обиду на Тэхёна.       И вот допрыгался! Сидит и пухнет от, как оказалось, вовсе ненужной злости. Дуется и пока молчит, переваривая новое видение.              — Чим-и… — вздыхает он наконец. — Какой же ты умный, просто нереально. Но как же ты похудел! В чём только либидо держится… Иди ко мне, — мурлыкая, зовёт.       — Не пойду, — просто отвечает Чим.       — Не понял, — выгибает бровь Шуга.       — У меня причёска, нам выходить всего через два часа. Испортишь причёску — убью.       — Блять… — заводится Юнги на той же волне злости с неопределённым вектором.       — М-м-м, обожаю, когда ты грубишь, — изощрённый в манипуляциях Чимин облизывает палец и принимается ласкать свой тёмный сосок.       — Ты… что ты творишь, а? — котом шипит Шуга.       — Я? — с придыханием. — Возбуждаюсь от твоей агрессии, — и спускается ладонью по животу.       — Да я ж тебя… сейчас… С-сука, Чимин! Член хоть не трогай, зараза! — еле сидит скрипач, брызжа слюной, как предэякулятом.       — Мой член — хочу трогаю, хочу нет, — выгибается и прикрывает разные глаза голый злодей.       — Я считаю до терции. Потом тебе пиздец, если сейчас же не прекратишь… — угрожает Мин, вцепившись в подлокотники, как для низкого старта.       — И что же ты… ах… сделаешь со мной? — откровенно лаская свою прямо на глазах зреющую эрекцию.       — Выебу нах-хуй… — срывается с места Юнги и торпедой бросается к Чимину.       — Да! Да-а, мой свирепый зверь! — сразу расставляет ноги и запрокидывает руки за спинку кресла Чим, давая жадному рту доступ к своему нежно-розовому члену.       Мин, упав на колени перед ним, с каким-то остервенением набрасывается на лакомое тело, сдерживая только пальцы, чтоб не исцарапать этого провокатора — особенно шею. А вот член он позволяет себе даже чуть прикусывать, урча от испуганных высоких «ахов» и зримых лёгких судорог пресса Чимина. После Китая он действительно похудел, поэтому сейчас все движения его рельефных кубиков выглядят на зависть.       — Вставай давай, нам скоро выходить, — напоминает с рычанием Юнги, быстро выдёргивая запонки и срывая с себя рубашку.       — Дха… — выдыхает послушный сейчас Чим.       — Обопрись на кресло — да, вот так… Ноги расставь… — и снова садится на колени, но только теперь сзади — он ещё не насытился вкусом и ароматом любимого.       Чимин не сдерживает своих стонов, открываясь и наслаждаясь развратными ласками своего мужчины — ах, как заводит влажное хлюпанье его языка, как жгут похотью цепкие пальцы, раздвигающие ягодицы… Его ноги дрожат и подгибаются, но он готов забыть про время и про какую-то там премьеру, когда его простреливает сладчайший разряд через всю промежность! Пальцы Юнги обращаются с его простатой, как со струной на мощном вибрато — и стоны Чимина уже следуют длинной залигованой нотой, лишь краткими паузами прерываясь на вдохи. Вторая руки Мина длинным плавным движением, словно смычком, плотно двигает кожу на сочащемся члене любимого.              Мин поднимается на ноги, не вынимая пальцев из узкого входа, и расстёгивает брюки.       — Только я тебя прошу, — подаёт смазку и шепчет истекающий Чим, — не трогай волосы, а то потом…              Он не успевает объяснить, что будет потом — вместо этого он гортанно вскрикивает от вцепившихся в его бёдра сильных пальцев и ворвавшегося в анус Мина.       Какие уж тут слова! Только всхлипывать и стонать дуэтом с рычащим Юнги, который ещё успевает между стонами ругаться:       — А вот нехуй… было себя… трогать… я ж тоже… не железный… причёска у него… м-м-м… бля-а-ать… какой же ты… охуенный, малыш… н-на!       — Ах! О-о-о… — отвечает на всё это Чим. Он выпрямляется, гибко изогнувшись. Мин сразу захватывает пальцами его соски, скручивая.       — Я не могу стоять, Мин, — всхлипывает Чим.       — Сейчас.       Юнги выходит из Чимина и быстро укладывается на пол, сдёрнув до конца брюки и бельё. Кидает пару подушек под голову и тянет парня вниз. Тот с облегчением присаживается и направляет член Шуги снова в себя. Насколько сразу легче — он с удовольствием двигается, управляя своими бёдрами.       — Подними колени, — быстро просит Чим. И теперь совсем хорошо — он опирается одной рукой на колено Юнги, а вторую облизывает, забирая на пальцы вязкую слюну. После этого чуть гибче поворачивается назад и гладко вводит палец в дырочку Шуги.       — А-а-а, мать моя!.. — стонет Мин, сжимаясь.       — Что, мой сладкий, нравится? — жмурится Чим, чувствуя пульсацию под пальцем — да-да-да, вот она, родимая! — и прижимает простату.       Юнги пробивает судорога и он резко бросает таз вверх, ещё сильнее вбиваясь в Чимина.       — Да! Да! Нра… вится! — хрипло вскрикивает он и начинает надрачивать Чиму.              — Ох, Мин! Я скоро!..       — Я тоже…       — Да, давай… вместе… — закатывает глаза Пак, выписывая бедрами немыслимые кренделя.       Мин, чувствуя краткие сполохи, предвещающие скорый оргазм, ускоряется и за секунду до судорог кричит:       — Кончай, блять!              … О, как же неповторимо сладко соединяются они в один бьющийся в конвульсиях сгусток плотской любви! В слаженном двухголосии стонут, скулят и рвано вздыхают, ощущая пульсацию друг друга, словно получив на эти мгновения одно сердце на двоих…       Чим падает со стоном на грудь Юнги и затихает.       — Кто молодец? — нашёптывает Мин. — Я молодец. Кто тебя трахнул? Я. Причёску тебе испортил? Не испортил. Умница…       — Угу… — выдыхает в подтверждение Чимин.       — Любишь меня?       — Угу…       — А я тебя?       — Угу…       — На оперу идём?       — Угу…              — Тогда вставай, надо в душ.       — М-м-м...       После этого Чим напряжённым усилием поднимается на четвереньки и даёт Мину выползти из-под себя. Юнги внимательно осматривает страстно сброшенные брюки — вроде совсем не помялись. Помогает Чиму встать и ведёт его в ванную.              *              — Ох, Чонгук! Какие розы! — восхищён Чимин.       — Ну так, ёпте, опера обязывает! Как я мог для Белоснежки и Алоцветика лилии какие-нибудь принести?       — Да, Schneeweißchen und Rosenrot тебе бы не простили! — ловко он, всё-таки, на иностранных языках шпрехает.       — К тому же Тэ тоже их любит, так что я скупил все длинные розы в павильоне.       *       Устроившись в ложе после третьего звонка, парни полностью готовы к премьере: красивые, с идеальными причёсками, в строгих костюмах с бабочками, на полтеатра благоухая розами.       Занавес закрыт.       Начинается увертюра: тихая манящая мелодия кларнета выводит трогательный узор. Ему вторит виолончель и негромкая педаль валторны. Почти незаметно вначале, но всё явнее пульсирует «ре» литавры… И тут, среди этой пасторальной красоты взвизгивает и истерично орёт скрипка! Тянет жилы и пронизывает мозг!       — Ох, бля, — стонет Мин и шепчет друзьям, — я бы и сам отказался так мучить свою девочку!       — Расслабься, в яме тебя нет, — отвечает Чим. — И кончать туда не надо, ведь человеку и так плохо — такой ужас играть!              Открывается занавес, декорации представляют из себя стелющиеся по сцене, образовывающие кулисы, свисающие со всех простенков розы. На аванс-сцене, сплетясь в невероятный клубок, страстно обнимаются две девушки — одна в белом изорванном трико, а вторая в красном. Тоже в клочья.             - О, да, дорогая, — речитативом пропевает та, что в белом — скорее всего Белоснежка, но может и нет, —             нам мать запретит, но мы вместе навечно!             Любовь не простит, если нас разорвать!             Ни звери лесные, ни птицы ночные             не смогут у нас наши чувства отнять! — и впивается страстным поцелуем в губы девушки в красном.       Скрипка визжит.       Девушки целуются.       Публика настраивается на два акта.       *       — Ну что ж, друзья, — разворачивается в антракте к Мину и Чону искушённый Пак, — я не сомневаюсь, что наш мальчик сегодня всех порвёт — уже, честно говоря, порвал. Предлагаю назвать этот день «Happy Rose Day»!       — Хорошее название, — кивает Шуга.       — Как бы не забыть Тэ-Тэ розочки-то подарить… — размышляет Гук.       — Уж не забудь. Это будет сложно, — подкалывает Мин.       — Я справлюсь.       — Гук-и, тебе не кажется, что Чим оброс?       — Да, ужасно.       — Что-о-о? — округляет свои смоуки-айз обросший Чимин.       — Чш-ш-ш… — шикает Мин.       Начинается второй акт. Скрипка беснуется и выворачивается наизнанку.       — Тэ лучший, — шепчет Мин в ухо Чимину, — я бы умер на этом тремоло.       — А я тебе говорил, — шелестит тот в ответ.       Юнги целует любимого в шею и чуть поправляет его причёску.       — Чш-ш-ш… — шикает Чон. — Не мешайте музыку слушать.       Чимин многозначительно разводит руками, а Юнги в ответ поигрывает бровями, дескать: вон какой парикмахер пошёл…       …Розы пахнут одуряюще…       …На сцену выходит медведь: коричневое трико исцарапано в предыдущей страстной схватке. Белоснежка и Алоцветик, поддерживаемые визжащей скрипкой, смотрят на него с интересом…

🌹🌹🌹