Сенешаль Фрейнского кантона. Страницы из сожженного дневника

Она заставляет меня встать – и платье беспомощно соскальзывает на пол. Но сорочка, последний оплот и бастион невинности, ещё на мне, хотя уже почти ничего не скрывает. - Хочу, чтобы ты на меня смотрела. Это звучит почти, как признание. Может, так оно и есть. Может, она мало кому это говорила. Хотя за те века, что она живёт, не думаю, что что-то было ещё ею не сказано, не прочувствовано. Сердце сжимает боль, которую я мгновенно прогоняю другой болью – вдавливая ногти в мякоть ладони. Солёная обида, горькая безнадёжная ревность – всё не сейчас. Позже. Изрель лохматит мои короткие пряди - на фоне шелка её роскошных смоляных волос мои кажутся почти белыми. - Свет и тьма… Свет и тьма для меня присутствуют в ней, сливаясь в единый и неразделимый поток. Я сдаюсь. Сдаюсь окончательно. Кожа горит, требуя её властной нежности, её прохлады. Заглядываю в чёрные глаза, остаётся надеяться, что мой голос звучит не жалким писком, а вызов хотя бы отчасти не напоминает мольбу: - Вот. Ближе, еще ближе. - Что вы видите? - Страх, - рука движется по бедру вниз, останавливается на колене, - но ты не меня боишься. Когда-то я думала так, но ошиблась. Страх довериться, быть отвергнутой. Страх грядущего одиночества... Не надо его избегать. Через него нужно пройти, как металлу через огонь, чтобы стать сильнее. Прожить отвержение, унижение, отчаяние, чтобы стать сильнее. Я прерываю поцелуем её слова, обнажающие меня больше, чем рвущие одежду руки. Сама целую – и вдруг она подтягивает меня на стол, за которым я написала столько витиеватых деловых писем – талант, за который, как я когда-то опрометчиво полагала, Изрель и держала меня при себе. Но сейчас стопка чистой бумаги, беспомощно планируя, летит на пол. Пальцы Изрель соскальзывают с моих коленей по внутренней стороне бедра. В поцелуй так легко спрятаться от смущения, но Изрель отстраняется. Её губы, припухшие, как и мои, слегка подрагивают, проступают кончики клыков – или мне так только кажется? - Хочу, чтобы ты на меня смотрела. И я смотрю. Смотрю ей в глаза, не отрываясь, цепляясь за этот взгляд, как за верёвку, которой можно вытащить падающего в пропасть – или повесить преступника. Смотрю, пока она ласкает меня, поверхностно, влажно, а потом глубже, смотрю, умирая от стыда, тем больше, чем больше мне хочется сжать и сильнее потянуть на себя её руку. Смотрю, как во тьме вспыхивают и начнут гаснуть крохотные звёздочки. Смотрю... Не знаю, почему это кажется таким пугающе стыдным. Наверное, потому, что я чувствую себя столь беззащитной и уязвимой перед ней, и дело не в моей слабой и смертной человеческой природе, а в чём-то другом, более глубинном. Если она отвергнет меня сейчас, именно сейчас, когда я так ей доверилась и открылась во всех смыслах, это отвержение будет тотальным и абсолютным. Непереносимым, что бы она не говорила о необходимости через него пройти. А ещё потому, что я понимаю, сколько у неё было таких, как я. Таких и не таких, тех, кто лучше, тех, кто хуже. Сколько было и будет мужчин, которые могли дать ей больше. Не таких неопытных, не таких зажатых. Меня слишком мало. - Не бойся, Сон. Я и не боюсь, по большому счёту. Никогда не планировала хранить девственность до мифической свадьбы с не менее мифическим супругом, но потерять её вот так, в объятиях прекрасной черноволосой вампирши, с которой у нас нет ничего общего, кроме небольшой рабочей договорённости – подобный сюжет не являлся мне даже в самых безумных снах. Впрочем, с чего это я взяла, что дело зайдёт так далеко. Возможно, всё ограничится только мягкими, ритмичными прикосновениями. Ласки для расслабления, ничего не значащие. Для неё – уж точно ничего не значащие. - Будешь вспоминать меня с другими, моя прекрасная Сон. Она, наверное, врёт, врёт, что тоже считает меня "прекрасной". Я только её сиюминутный каприз, ничего не значащий абзац в книге вечности, один из многих. Рабочая договорённость! Это правда, и ничего кроме правды, она ничего мне не обещала, даже сейчас, особенно – сейчас. Но я всё равно говорю, упрямо пробиваясь сквозь туманящие голову трепетные касания: - Зачем говорить о других. Тем более, сейчас. Тем более, вам. Мне. Не надо... Она-то эту ночь через неделю уже точно не вспомнит – обжигающе-горькая мысль. Почему-то это кажется сейчас необыкновенно важным – и я перестаю сидеть застывшей статуей из размякшей бумаги, обхватываю её за плечи, нежность кожи так обманчива: - Мне ничего от вас не надо. Ничего. Только не забывайте меня, пожалуйста. Я знаю, что у вас таких, как я, было очень много, и будет еще больше, но пожалуйста, пожалуйста, скажите, что вы меня не забудете! Соврите мне, я прошу вас... Она такая настоящая в этот миг. Мягкая и тёплая, я провожу по её спине обеими руками, будто стремясь восполнить свою недавнюю неподвижность. Совершенство. Она – совершенство. Ни одной царапины, волоска, родинки или некстати пробившейся венки, лопнувшего сосуда – волшебная, кукольная, фарфоровая красота. Но фарфор не сможет быть таким податливым и чутким. Мне нет нужды искать её чувствительные точки, любое моё прикосновение – губами, пальцами, по груди, шее, плечам, животу – вызывает в ней живой и мгновенный трепетный отклик. В какой-то миг её рука, перепачканная моей липкой влагой, чуть меняет то ли угол наклона, то ли начинает двигаться немного быстрее, задевая что-то внутри, - и я со свистом втягиваю воздух, сжав от неожиданности на мгновение ноги, но уже в следующий миг раскрываясь, подчиняясь её желанию. Головокружительное ощущение пугает и манит, как пропасть, стыд отступает, и я хватаю её за запястье, уже не понимая, что говорю ей и что творю. - Вы меня не забудете? Какую чушь я несу, но в этом состоянии закрученной до предела спирали я уже не способна отыскать в темнеющем сознании другую мысль. - Не забуду, моя Сон, - и в этот момент, с каким-то резким и глубоким движением внутри меня словно лопается струна, звонкий металлический звон, слабый стон на выдохе эхом отдаётся в голове, а боль прошивает низ живота, и еще один, почти не ощутимый в мешанине ощущений укол в плечо – она прокусывает кожу, но, кажется, не пробует кровь, просто вдыхает запах. - Я никогда такое не забываю.