Кромешна

      Марк не знает, что ему делать с Сашиным внезапным откровением. Оно тяжело наваливается на плечи, повисает на шее, как мельничный жернов. Марк зацикливается на засевшей в мозгу мысли: Сашу нельзя любить, Саша — парень. Не Александра — Александр. В голове не укладывается. Марк застревает напротив этой мысли, бьётся об неё снова и снова. Внутри него понемногу рассыпается мечта.       Но без жернова на шее не достигнуть дна.       Где-то среди ранящих осколков возникает отчаянная мысль: какая разница. Марк всю ночь осторожно примеривается к ней, словно пытаясь распробовать. Отвечает самому себе на мучительный вопрос: что изменилось?       Он долго ворочается с боку на бок и вздыхает, мешая спать Женьке с Андреем; потом выходит в коридор, там распахивает окно и глотает холодный воздух. Щёки жжёт, голова пылает, охваченная жаром, в груди снова разгорается костёр. Марк понемногу приходит к выводу, что не изменилось ничего. Ни пламенные глаза Саши, за которыми тянет пойти хоть на край света, ни длинные волосы, в которых хочется утонуть, ни завораживающая сила, перед которой сердце беззащитно. Даже колючая неласковая невзаимность не меняется: Марк всё так же напарывается на неё, как на шипы, и не знает, как добиться Сашиной благосклонности.       Знает только, что продолжает Сашу любить. Марк в каком-то смысле даже рад этой определённости: у него снова есть почва под ногами. Он опять понимает, где он и что он, куда он стремится и что должен делать. Планы прежние и понятные: медаль Европы. Тут тоже всё неизменно.       Понятно, что если Саша — парень, то шансы на взаимность резко падают, потому что за норму вообще-то принята гетеросексуальность.       Но и понятно, что с околонулевой отметки падать особо некуда, поэтому Марк примерно в прежних надеждах. Ему не спится. Он возвращается в комнату и, стараясь больше не будить соседей, опять пачкает бумагу карандашными рифмами. В трагедии полагалось бы, пожалуй, кровью; Марк полагает, что это преждевременно. Не такая у него ещё трагедия. Ещё можно верить в лучшее.

Я по-прежнему болен под бледной луной. Посмотри: вот я снова бегу за тобой! Ни на миг, ни за что не замедлится бег, Даже если мне так провести целый век Предстоит — проведу! Я умею терпеть, Разгораться, погаснув, и преданно тлеть, Не сдаваться, не верить, не чувствовать боль. Мне не в тягость веками играть эту роль. Я застыну, как глина, как камень, как лёд — Только вновь по следам твоим. Только вперёд. Истончаюсь, как тени, под белой луной. Не смотри, как я снова бегу за тобой.

      Собственная короткая вдохновляет. У Марка всё выходит чисто, прыжки без срывов, элементы с хорошими надбавками, и по итогу это уверенное второе место сразу за надрывно-прекрасным Андреем. Выглядит как хорошая позиция для того, чтобы продолжать притязания на медаль. Марк ужасно вдохновляется — удача, это же в чистом виде удача! разве нет? — и на волне вдохновения решается тем же вечером подойти к Саше, чтобы объясниться ещё раз.       Он просит Сашу прямо сказать, если она — он? — просто считает такую любовь невозможной и неприемлемой по сути своей, но так ничего подобного и не слышит. Саша почему-то избегает прямого ответа, просит уйти, хотя может сказать нет, не люблю, не полюблю никогда. Марка тянет счесть это обещанием, что когда-нибудь, может быть, всё же сгинь превратится в да. Он послушно уходит, оставляя Сашу. Саше, кажется, нужен воздух, нужно привыкнуть к тому, что между ними всё по-прежнему.       А ещё Саше нужно золото, до которого ей опять не удаётся дотянуться.       Марк не может приучить себя мысленно обращаться к ней как к парню. Она яркая в своём алом платье, болезненно горит на льду, такая сильная, даже когда срывается с прыжка, и такая красивая. Марка на трибуне кроет, он болезненно впивается в Сашу взглядом, не в силах оторвать глаз от её проката, а после его шумно распирает эмоциями изнутри. Он восхищённо трещит почти без умолку, заставляет согласиться и Андрея, и Женю (не то чтобы они сильно сопротивлялись), и вообще всех, до кого дотягивается. Жаль только, что от его восхищения никакого толку: Саша опять срывает триксель в короткой. Марку и без этого очевидно, что она королева и чемпионка, да только у судей другое мнение и другие цифры в протоколах. Они заученно-привычно ставят на первое место безошибочную Камилу. И вряд ли переменят своё мнение к произвольной, потому что ошибка в короткой плохо влияет на впечатление. Марк, подобно Нойзу, мечтает о приборе с яркой вспышкой — только не для себя, а для того, чтобы резануть этой вспышкой судьям по глазам. Чтобы стереть им начисто воспоминание о первом дне прокатов, чтобы во второй день они судили Сашу как с нуля, прозрачным восприятием, не отягощённым предыдущей неудачей. Но это, увы, невозможно. Вообще, кажется, невозможно каким-то образом принести пользу — Марк крутит в голове самые разные варианты, но так и не понимает, что может сделать для Саши. Как будто бы вообще ничего он не может сделать, кроме как метаться вокруг с причитаниями, но это явно ничему не поможет.       Вечером Марк не знает, куда себя деть. Он хочет подбодрить Сашу, упавшую на третье место — но Саша сперва с тренерами, потом с подругами в номере, да и вообще, кажется, Марк не умеет её подбадривать. Он будто только хуже делает, травит старые раны. Марк в одиночестве засиживается в холле с телефоном допоздна. Он рассеянно ковыряется в соцсетях, лайкает эдиты с Сашиной яркой «Фридой» и подумывает хотя бы написать Саше, раз поговорить лично не получилось, — но не может найти слов.       Саша неожиданно находит его сама.       Это внезапно, как наваждение. Время глубоко позднее, Саше как будто уже нечего делать в холле в это время, но она вдруг появляется из коридора, закутанная в белый гостиничный халат, по которому алым водопадом стекают длинные волосы. Марк задерживает дыхание, боясь спугнуть видение. Саша находит его взглядом — таким острым, что им можно резать, как скальпелем. Странно, цепко сощуривает глаза. Взгляд становится ещё острее. Марк на несколько мгновений ощущает себя бабочкой, пришпиленной к бумаге.       Саша шагает к нему.       — Ты один? — спрашивает она чуть хрипло. Бегло обводит взглядом полутёмный холл и снова смотрит на Марка, подходя всё ближе: — Чего полуночничаешь? Разве тебе завтра не катать произвольную? Ты нормально выспаться не хочешь?       Что-то во взгляде Саши — непривычное, жаркое, больное — гипнотизирует и приковывает к месту. У Марка от такого взгляда рот пересыхает до самого горла. И будь он проклят, если понимает, что с Сашей и что у неё на уме.       — Я думаю о тебе, — честно отвечает Марк. У него вся новостная лента в телефоне заполнена Сашей, и с мыслями в голове — то же самое. Что ей сказать? Поздравлять с третьим местом в короткой будет, пожалуй, даже оскорбительно, потому что для Саши это явно поражение. Марк осторожно пробует: — Мне жаль, что у тебя не получился триксель.       Саша склоняется над ним, упирается ладонями в спинку дивана над плечами Марка. Её лицо совсем близко, а глаза даже в полумраке — как раскалённые омуты.       — Хочешь меня утешить? — вкрадчиво спрашивает она. У Марка сердце делает сальто в груди — Саша впервые предлагает что-то для неё сделать, это кажется умопомрачительной переменой после её холодного мне ничего от тебя не надо, — и он яростно кивает, готовый хоть вскрыться, хоть наизнанку вывернуться.       Саша целует его. Злым, отчаянным, болезненным поцелуем; в нём как будто нет совсем ничего от любви, Марк не должен обманываться этим ни на миг — а только он всё равно теряет голову, отвечая на поцелуй, потому что это же Саша, которую он так долго, верно ждёт. Саша жарко дышит ему в губы, Саша седлает его бёдра, кладёт ладони ему на плечи, прижимаясь теснее. Марк её обнимает, зарывается пальцами в длинные волосы, мягко стекающие по ладоням, и позволяет себе поверить. Ненадолго. Пусть потом это окажется миражом, пусть розовые очки разобьются стёклами внутрь, как им свойственно, — наплевать. Сейчас Саша сама тянется целовать, откровенно вызывает на ласку, и всё, что может быть после, просто теряет смысл за этой волной жаркого дурмана.       — Любишь меня? — бормочет Саша, чуть отстраняясь, и пытливо смотрит в глаза. — Сможешь меня полюбить? Ты же сможешь, да? — Марк заворожённо кивает, и её руки соскальзывают с его плеч. Саша развязывает пояс, распахивает халат — у Марка от этих незамысловатых действий звенит в голове и клубится тяжёлый туман.       Он пытается мыслить трезво и быть ответственным, но получается препаршиво, потому что от Сашиной горячей близости его клинит. Он всё-таки пробует: — Ты уверена, что не делаешь глупость? — а руки у него по-прежнему по локоть в Сашиных волосах, он всё так же безвольно обнимает её, хотя должен быть умнее и остановить.       — Я хочу, — почти рычит Саша и сбрасывает халат на пол, обхватывает Марка за шею, до боли вцепляется пальцами в загривок. — Мне нужно! Ты же не бросишь меня, Марк? Не позволишь мне сделать глупость ещё хуже?       — Какой ужасный, жестокий шантаж, — бормочет Марк, поддаваясь. И мягко целует Сашу в губы, пытаясь нежностью пригасить её болезненный напор, ведёт кончиками пальцев по тёплой спине, ласкает кожу над краем ночнушки. Его эгоистичной ревностью режет мысль, что если сейчас отказать Саше, она просто пойдёт искать дальше то, что ей нужно, — только уже не у Марка, а у того, кто окажется более сговорчивым. — Я не могу тебя бросить, ты же знаешь.       Саша едва заметно улыбается. Спускает с плеч тонкие лямки — и тут же разом зажато напрягается, когда ночнушка соскальзывает вниз, складками ложась на бёдра. У Саши совершенно мальчишеское тело, широкие плечи и ни намёка на грудь.       — Ты можешь это любить? — спрашивает она почти жалобно. Марк мажет губами по выступающим ключицам, гладит обнажённую спину до самых ягодиц. Он даже вопроса не понимает. Кровь вскипает в висках хуже прежнего, когда Саша тянет с него футболку, когда вжимает его в себя, кожей к коже, и дрожит. Марк касается ладонью круглого колена, ведёт выше по гладкому бедру, задирая подол ночнушки, и движется дальше, туда, где, с учётом предыдущих откровений Саши, ожидает накрыть ладонью напряжённый член. Но нет, ничего подобного не происходит. Марк касается гладкого живота, чуть хмурится с непониманием, ведёт рукой ниже — и его пальцы, проскользнув сквозь тёплое гнёздышко волос, вдруг погружаются в мягкие влажные складки.       Марк вздрагивает от неожиданности и отдёргивает руку.       — Саша? — вопросительно шепчет он; его слова повисают в воздухе неловким эхом. — Это же?..       — Вагина, — зло выплёвывает Саша. Она отстраняется, вся напрягается, подбирается. Она хватается за свою ночнушку и словно готова вот-вот вскочить с колен Марка и убежать. — Я парень с вагиной. Я урод. Что — это слишком для тебя? Любовь не выдерживает?       — Ничего подобного, — упрямо возражает Марк. Тянет Сашу обратно, ближе к себе, целует напряжённый изгиб шеи, гладит крепкие бёдра, окончательно сбивая Сашину ночнушку к пояснице. — Я просто… не ожидал. Это не слишком, неожиданно, только и всего. Не убегай. Вернись ко мне. — Он горячо уговаривает, и удерживает Сашу за бёдра, не позволяя ей вскочить, и ласкает ртом напряжённое плечо. Понемногу Саша успокаивается в его руках. Нервное напряжение из её тела уходит, она снова обнимает Марка за шею; Марк чуть давит ладонью ей на поясницу, привлекая ещё ближе к себе, и свободной рукой снова проскальзывает Саше между ног, осторожно обводит пальцем горячий бугорок клитора.       Ему приходится сделать над собой усилие, чтобы не спятить тут же, потому что вздох, который срывается с губ Саши, — именно такой сладкий, как грезилось Марку во снах. Марк смелеет, прикасается уже двумя пальцами, ласкает увереннее. Саша дрожит в его руках и чуть слышно скулит, прижимаясь теснее. Саша льнёт ртом к его рту, кусает его губы, а Марк — Марк плывёт от её горячей близости, и даже боль от укусов сейчас пылает на губах так же возбуждающе жарко, как пылала бы сладость поцелуев. Он распаляется, двигает пальцами быстрее, ласкает всё настойчивее. Саша совсем мокрая под прикосновениями, она отчётливо, отзывчиво содрогается, сдерживая стон, — и вдруг с силой отталкивает руку Марка.       — Хватит этого, — свистящий шёпот опять кажется злым и режет слух. — У тебя ведь не только руки есть, верно? — В устах Саши это звучит маняще и безжалостно одновременно. Она тянет с Марка штаны и бельё, спускает их до середины бёдер, обхватывает ладонью напряжённый член — и тут же, без тени сомнения, направляет его в себя. В её движениях есть что-то отчаянно-механическое, пугающее. Она медленно опускается, закрыв глаза, её дыхание сбивчивое, а брови мучительно ломкие. Упрямая, она принимает в себя Марка полностью, на всю длину, и замирает, зажмурившись, сбивчиво дыша. Марк тонет, Марк за бёдра её цепляется как утопающий, заворожённо ищет взглядом пылающие глаза, тянется к приоткрытым губам и дотянуться не может. Саша внутри жаркая до одури и тесная. У Марка кровь в висках кипит, она вот-вот выкипит вся от этого тесного жара.       — Сашенька, — шепчет он, задыхаясь, и льнёт поцелуями к её мальчишеской груди и плечам. — Саша, какая ты… горячая. Это невероятно, что ты здесь.       — Тебе нравится? — хрипло звучит в ответ. Саша склоняется над ним, упираясь ладонями в спинку дивана, и её глаза всё так же невыносимо пылают, упрямые и жадные. — А если… я сделаю вот так? — она покачивает бёдрами, поднимая в теле горячую волну. И требует: — Скажи, что тебе нравится.       Марк искренне готов ей это сказать, но вместо членораздельного ответа с очередным движением бёдер Саши из него вдруг вырывается стон. Несдержанный, горячий, выламывающий горло — Сашу, кажется, это устраивает даже больше.       — Ещё, — просит она, содрогаясь. Жмётся к Марку теснее, упирается лбом об лоб и снова начинает двигаться, поднимая одну жаркую волну за другой, постепенно превращая их в шторм внутри Марка. — Сделай так ещё. Для меня. Тебе ведь… хорошо… со мной? — она шепчет беспорядочно и нервно, часто прерывается, сбивается на судорожные вздохи. Марк плавится под её движениями, у Марка кровь горит, обжигая изнутри. Он крепко обнимает Сашины бёдра, тесно тянет к себе, толкается глубже — и слышит, как очередной вздох взвивается сдавленным стоном. Саша тяжело опирается на Марка и дрожит, её бёдра бьются в его руках и ходят вверх-вниз всё быстрее, её голос сливается с его собственным, голоса вторят друг другу на каждом движении. Сашины последние стоны болезненно похожи на рыдания; она утыкается Марку в шею и замирает, пока он крепко вжимает в себя её, ускользающую, пока выплёскивается внутрь неё и после долго держит в объятиях, задыхаясь от любви.       Кажется, проходит целая вечность — долгая, сладкая вечность, — прежде чем Саша начинает шевелиться. Она снова натягивает ночнушку на плечи, приподнимается и невозмутимо вытирается подолом. У Марка сердце едва не останавливается, когда он замечает розоватый развод на светлой ткани.       — Саша? — зовёт он и глаз оторвать не может от розоватого пятна. — Это что… кровь?       — Типа того, — кривит губы Саша и соскальзывает с колен Марка, опускаясь рядом на диван. Небрежно дёргает плечом: — Да забей. Все живы.       Марк не может «забить». У него целый рой встревоженных мыслей в голове, и он выплёвывает их одну за другой: — Что значит «забей»? Саша, я что, сделал тебе больно? Боже. Почему ты мне не сказала, что тебе больно? Не надо было молчать, Саша, Сашенька, я бы по первому твоему слову остановился, ну зачем же ты так!       Саша зажимает ему рот рукой, мешая продолжить паническую болтовню.       — Откуда ты такой взялся на мою голову, — шепчет она почти нежно, и Марк вдруг видит, как на её щеке тонкой дорожкой блестит слеза. — Что ты за человек невозможный! Я тебя использовала, а ты ещё за меня переживаешь, достаточно ли приятно мне было тобой пользоваться!       Марк замедленно моргает.       — Как ты меня использовала? — осторожно уточняет он. И разумно не уточняет, что готов быть использованным хоть каждый день, если это будет каждый раз так же сладко и будет создавать иллюзию близости и нужности.       — Как вибратор, — жёстко говорит Саша. Она впивается в Марка взглядом, словно вскрывает: — Скажи ещё, что ты не обижен! Что тебе понравилось!       — Я лучше вибратора, — заявляет в ответ Марк. Он чувствует за словами Саши острый угол, о который можно разбиться, как о рифы, и старательно его обходит. — Потому что умею целоваться и обниматься. И вообще я тёплый и ласковый. Ты такого ни в одном сексшопе не найдёшь.       Саша прячет лицо в ладонях.       — Зачем ты такой хороший, — чуть слышно бормочет она и медленно встаёт с дивана. Марк натягивает штаны и тоже вскакивает — подобрать с пола упавший халат.       — Какой есть, — бестолково и честно отвечает он, укутывая халатом Сашины плечи. Саша вдруг подаётся навстречу и коротко целует его в губы.       — Мне не было больно с тобой, — говорит она вместо прощания, перед тем как уйти и оставить Марка ошеломлённо свыкаться с поцелуем и со своим новым статусом. Ладно. Теперь он «вибратор» — это большой прогресс по сравнению с «ты мне не нужен». Марк уверен, что дело не только в голой физиологии, что между ними с Сашей уже есть нечто большее. Что однажды Саша обязательно прочувствует не только физику, но и химию. До неё непременно дойдёт.       До тех пор же — Марку остаётся ждать и стараться не выпадать из сезона слишком сильно. Впрочем, сейчас внезапная благосклонность Саши его скорее окрыляет.       Марк с трудом понимает, как ему удаётся выиграть золото. Вроде и понятно, что не должен особо, что есть соперники сильнее, что дерзкое «пустить Европу на шелка» — это больше шутка, чем искреннее намерение. И тем не менее: вот Марк, вот верхняя ступенька подиума, на которой он стоит, а вот золотая медаль на груди, и лента завернулась спиралью и врезается кромкой в шею. Марк щиплет себя за локоть, потом украдкой просит о том же Дениса. Боль есть, но и торжественное награждение вокруг тоже есть, всё не тает. Не сон, получается. Получается, не сон — Марк твердит себе это снова и снова, но поверить всё никак не выходит.       Он начинает более-менее признавать, что чудо произошло, только когда под дверью его комнаты возникает очень решительная Саша. Саша едва ли пришла бы просто так, из сентиментальной жалости, это на неё не похоже. Значит, или у неё что-то произошло, или с самим Марком действительно что-то случилось.       — Мне нужна твоя футболка, — с порога заявляет Саша. И прожигает настойчивым, нетерпеливым взглядом: — Одолжишь?       Марк позорно теряется. У него в голове ещё некстати всплывает и бьётся I need your clothes, your boots and your motorcycle, с характерным металлическим акцентом, окончательно запутывает ситуацию и превращает её в сюр. Марк может только сдавленно уточнить: — Какая футболка?..       — Ну эта, — шипит Саша. Непонимание Марка раздражает её моментально, и она бесцеремонно дёргает его за подол футболки: — Боевая. Мне произвольную катать завтра. Одолжишь? Ну? Пожалуйста?       Марк растерянно опускает глаза на собственную футболку — и читает вверх ногами вызывающую надпись.       «Пущу Европу на шелка».       О.       — Можно, конечно! — восклицает Марк почти восторженно. До него доходит с километровым запозданием, как до того жирафа, — Саша хочет его футболку, неважно, по какому поводу и для каких целей. Главное, что шмотки других парней её не устраивают. Марк торопливо раздевается. Стягивает футболку через голову и неловко как-то протягивает её Саше — ему всё ещё немножко дико. В его представлении, футболки девушки просят обычно после другого… хотя, если учесть, что «другое» у них уже было, и просьбу о футболке можно просто считать запоздалой… вот чёрт. Марк думает обо всём этом как-то суетливо, и краснеет не по делу. Саша, в противовес ему, невозмутима. Она словно вообще не замечает, что сотворила с Марком своей просьбой.       — Спасибо, — ровно благодарит она. Берёт из рук Марка футболку и тут же с лёгкостью натягивает её поверх своей. Ей чуть длинен подол, и футболка ощутимо шире в плечах, чем нужно. Из-за этого Саша сразу начинает выглядеть более хрупкой, более уязвимой. У Марка в голове с треском взрываются последние предохранители — впрочем, не то чтобы их там оставалось много.       Марк порывисто тянется обнять Сашу. Обхватывает за плечи, крепко прижимает к себе на несколько секунд и желает на ухо: — Пусть она тебе удачу принесёт. Порви всех завтра, Саш.       — За тем её и беру, — строго отвечает Саша. И не сразу, но твёрдо отстраняет Марка: — Надеюсь, от твоей удачи в ней ещё осталось. Прекрати ко мне прижиматься. Мы в коридоре, а ты голый.       — Я не полностью, — бормочет Марк. Успевает поймать скользнувшее было на язык «вчера тебя это не волновало» — нельзя, нельзя упрекать Сашу тем, что вчера она подарила ему столько счастья, — и послушно отстраняется. — Ладно. Я тогда… просто буду болеть за тебя завтра. Как я всегда это делаю. Удачи тебе.       Ему почти до слёз обидно и больно, что их маленький план, казавшийся таким замечательным и безупречным, не помогает вообще никак. Саша много ошибается, один из её четверных в глазах судейской панели вовсе превращается в тройной, и всё это съедает баллы, очень много баллов. На пьедестале Саша остаётся на третьей ступени и — это даже с трибун видно — жжёт соперниц взглядом. Она так очевидно рассчитывала на большее, чем бронза, и её теперь так не менее очевидно разрывают обида и боль.       Марк рискует постучаться к ней в комнату после прокатов. Он догадывается, что Саша сейчас сильно не в духе и что можно головы лишиться, если неудачно сунуться, но всё-таки хочет попробовать утешить Сашу. Изо всех своих сил, какие ещё только остались после чемпионата, хочет постараться найти что-то, что успокоит Сашу, принесёт ей облегчение.       Этот план проваливается ещё на старте, потому что Саша ему даже не открывает. Марк мыкается под дверью, как выгнанный пёс, трётся у дверного косяка и всё пытается уговорить Сашу пойти ему навстречу.       Он говорит: это не последний старт, ты едешь на Олимпиаду, у тебя обязательно всё будет.       Говорит: я уверен, что на Олимпиаде ты сделаешь пять четверных в произвольной! где, как не там, совершать подвиги? идеальное же место!       Говорит: ты золотая, я знаю, что ты золотая, даже если никто, кроме меня, не хочет в это верить, всегда это знать буду.       Саша только огрызается в ответ и продолжает держать его под дверью. Она вся похожа на комок оголённых нервов: непонятно, как прикоснуться, чтобы не сделать ей больно.       — Хоть футболку верни, — говорит напоследок Марк, уже почти отчаявшись нащупать способ удержать беседу.       — Нет, — твёрдо отвечает Саша через дверь.       — Почему нет? Она ж неудачливая! Зачем тебе?       — Нормальная. На пижаму пойдёт.       Марк давится то ли воздухом, то ли прыгнувшим в горло сердцем. Саша будет спать в его футболке! Стоит только представить себе это — нет, враньё, он ничего вообще представить не может, у него только какие-то раскалённые осколки образов в голове (водопад распущенных рыжих волос и немножко обнажённого плеча), но ни единой цельной картинки.       Ну как тут не капитулировать.       — Ладно, — покорно говорит Марк. — Пускай. Если как талисман она не сгодилась, пускай хоть пижама выйдет хорошая. Спокойной ночи.       Мысль заседает в голове как заноза, как отрава. У Марка впереди Олимпиада — а он всё думает о том, что Саша теперь спит в его футболке.