Братва, меняемся!

Трусость спрашивает — безопасно ли это?

Целесообразность спрашивает — благоразумно ли это?

Тщеславие спрашивает — популярно ли это?

Но совесть спрашивает — правильно ли это?

И приходит время, когда нужно занять позицию,

которая не является ни безопасной, ни благоразумной,

ни популярной, но её нужно занять,

потому что она правильная.

Стратегия. Надо определиться со стратегией. Понять — что нужно. И как далеко. Как далеко я готов… Когда решение принято. Когда оно уже принято. Тогда… тогда всё становится проще. Поступки — цепь. Обычная цепь. Каждое звено на месте. Так было всегда. Так есть. Так будет. Цель. Какая у меня цель? Вернуться домой. Нет — слишком. Слишком далеко. Выжить? Я уже… я живу. Кажется. Отдохнуть? Нельзя. Интуиция говорит — нельзя. Наладить с братом… Итачи. Итачи не хочет. Или хочет? Я не знаю. Мысли. Горло. Горько. Очень горько — во рту пилюля. Та самая. Я пытаюсь выплюнуть — рука Итачи не даёт. Ладонь. Тёплая. Не пускает. Глотать не могу. Не могу глотать. Только чувствовать — как мерзость растекается. По языку. По нёбу. В горло. Внутрь. Трясёт. Воздуха нет. Сознание — оно… оно плывёт. Смазывается. Я то здесь, то не здесь. То слышу — то нет. Рука ушла. Я отплевался. Легче. Немного легче. — У тебя повреждено горло? — голос Итачи. Ровный. Слишком ровный. Я смотрю на него. Думаю. Долго думаю. А потом понимаю — идиот. Я идиот. Он не знает. Ничего не знает. А я лежу. Молчу. Сколько времени прошло? — Н… Кашель. Горло режет. — Н-не… отравлен… Ещё кашель. — Пить. Фляга. Холодная. Первый глоток — огонь. Второй — легче. Третий — просто вода. Хорошая вода. — Всё в порядке, нии-сан. Голос чужой. Хриплый. Не мой. Итачи молчит. Смотрит. На лице что-то. Не улыбка. Не насмешка. Просто — «ты серьёзно?» — Уже… — выдыхаю. — Уже в порядке. Относительно. Но этого он не услышит. Хотелось выкинуть случившееся из головы. Стереть. Забыть. Хотя бы не вспоминать с десяток лет. Но пришлось пересказывать. Подробно. В деталях. Брату. Его расспросы понять можно. И всё равно… Тошно. Хреново. Отвлечься бы. Но на что? Под рукой ни ноута, даже плеера нет. А Итачи — слишком серьёзный. Для пустой болтовни. — Расскажи мне о мире шиноби, нии-сан, — говорю, чтобы заткнуть тишину. — Пожалуйста. Он молчит. Думает. Потом качнул головой. Не хочет. Или нельзя. Атсуши-сан был прав — Скрытые деревни не лучшее место. — А хочешь, я расскажу о своём мире? — через несколько минут снова лезу. — Без картинок, но… И не дожидаюсь ответа. Начинаю сыпать: компьютеры, игры, интернет, самолёты, кино со спецэффектами. А потом меня прорывает — про брата клёвого. И сестру. И родителей. Сыплются воспоминания, как из дырявого мешка. Остановиться бы. Но Итачи просит продолжить. И я продолжаю. Про проказы. Про школу. Про нашего биолога — Орочимару-сенсея. Как мы над ним издевались. Какой он смешной. Совсем не как здешний. Итачи слушает. Внимательно. Но серьёзен — хоть бы хны. Один раз только, когда про детство рассказывал — мимолётная полуулыбка. И всё.

***

Время пролетело незаметно. Вокруг сгустился сумрак, и накопленная за день усталость дала о себе знать. Вот только спать я не мог. Стоило мне только уснуть, как приходили кошмары, которые материализовывали все мои страхи. Так что сны снились один другого хуже. Несколько раз я просыпался от собственного крика, и в конце концов до самого рассвета рассматривал звезды, чтобы хоть чем-то себя занять. Брат, кажется, тоже не спал, хоть и не открывал глаз. С восходом солнца я подошел к Итачи и попросил: – Нии-сан... Это... Можешь приглядеть за моими тренировками?.. Решимости мне всё еще не хватало и было ужасно страшно, однако дальше так продолжаться тоже не могло. Я устал бояться. Ведь подчас ожидание беды в несколько раз хуже её самой. – Что ты задумал? – прямо спросил брат. Я закусил губу, собираясь с мыслями, после чего дотронулся пальцами правой руки до метки на плече. Та словно отзываясь на прикосновение (или мои взвинченные нервы) начала пульсировать, и я невольно поморщился от боли. Итачи всё понял без слов. Вот только я не смог разобрать, что он думает на этот счет. Что же, придется дождаться прямого ответа, с которым брат почему-то не спешил. Хотя... Чтобы увеличить свой шанс на успех, я решил продолжить: – Не подумай дурного... Я осторожным буду. Просто хочу разобраться... найти возможность как-нибудь контролировать эту хрень... Не оставаться же бомбой замедленного действия! – решительно закончил я свою сбивчивую речь. А потом добавил чуть тише: – Помоги. Я постараюсь доставить минимум хлопот. – Хорошо, – сухо отозвался Итачи. Вот только на мгновение мне показалось, что моя задумка ему не шибко по вкусу пришлась. – Но с одним условием, – выдержав небольшую паузу добавил он. – Ты свернешь свои эксперименты по первому требованию. – Договорились, – понимающе кивнул я. Дальше начиналась самая неприятная часть. Я осторожно ускорил течение чакры, и одновременно печать стала проявлять признаки жизни. На этот раз я не пытался сдержать её распространение – просто наблюдал и заодно не позволял ей путать собственные мысли. Боли, надо сказать, почти не было, из чего я сделал вывод, что основная масса неприятных ощущений порождается именно борьбой с меткой. Но расслабиться всё равно невозможно, поскольку я явственно чувствовал, что стоит мне дать слабину – могу вновь с катушек слететь. Судя по всему «подарочек» Орочимару является своеобразным симбионтом, который с одной стороны дает мне дополнительную чакру да выносливость повышает, но в то же время, обладая чем-то похожим на разум, опасен для своего носителя, как любой паразит. Будучи погружен в свои мысли, я едва ли не пропустил тот момент, когда ясность сознания начала смазываться. Опомниться помогло прикосновение брата, его рука на моем плече, и строгий взгляд... Полный контроль над телом я смог вернуть относительно быстро, а после пришло и осознание того, через какую брешь пролезла печать. Тщеславие! Вернее, жажда превосходства над остальными. То чувство, которое, пожалуй, всегда жило глубоко внутри меня, но относительно редко высовывало нос наружу. Примерно также, как и вспыльчивость. Прошлой жизни мне хватало и простой маскировки собственных недостатков, но сейчас, видать, придется от них вовсе избавляться. Как? Не знаю, придумаю что-нибудь. А пока лучше продолжу эксперимент. В течение следующего часа я достиг неплохих результатов в контроле, и даже совершил полную трансформацию, при которой у меня за спиной отросло некое подобие уродливых крыльев. Да и в целом из меня вышел тот ещё мутант… С другой стороны, не девчонок же мне в таком виде соблазнять?! «А там, глядишь, ещё и летать научусь», – усмехнулся я, отгоняя последние ошметки былой хандры. Причем настроение улучшилось настолько, что в мою голову стали приходить безумные мысли и идеи. Например, мне стало интересно, будет ли открывшая моему взору картина достойна мастера (ну того, который нарисовал картины «Приплыли!» и «Не ждали!»), если я возьму да ошарашу Итачи безобидным заявлением-вопросом следующего содержания: «Нии-сан, а если я опять утренируюсь до состояния-нестояния, мне вновь перепадут обнимашки? Ну, когда ты решишь, что я без сознания…» Итачи подошёл ближе. — О чём задумался? — спросил брат. Ровно. Как всегда. — Да так, — отмахнулся я, пряча глаза. — Ни о чём. Итачи не стал допытываться. Вместо этого он какое-то время просто смотрел на меня. Молча. И в этом молчании было что-то... тяжёлое. Словно он решал, говорить или нет. — Нии-сан, — окликнул я его, когда тишина начала давить. — А ты чего такой хмурый? Я вначале подумал, что это из-за Орочимару и... всего случившегося. Но сейчас же... А ты... Не получилось ничего узнать о переносе между мирами, да? — добавил я гораздо тише. — Ты прав, — сухо отозвался Итачи и посмотрел глаза в глаза. — Прости, что доставляю столько хлопот, — ответия я, отводя взгляд. Я не был уверен, что поступаю правильно, но... сейчас мне было плохо и больно. Сил выжидать подходящего момента не оставалось, а нужда в обычной человеческой поддержке возросла до небывалой высоты. — Не хочу быть обузой, — продолжил я. — Из-за моего появления у тебя и так все планы наперекосяк пошли... И в ближайшее время... — пауза. — Ну, ты понял. Вот только Итачи продолжал выжидательно молчать. — Да пошло оно все лесом! — неожиданно сорвался я. Видимо тяжелые физические нагрузки и эмоциональная истощенность дали о себе знать. — Я боюсь остаться здесь один! Боюсь до безумия! Ты этого хотел услышать? Ну так вот, я озвучил, мне не влом. Тем более это чистая правда! — Первый запал угас, и я стал говорить заметно тише. — Уж прости, что так грубо, — кривая усмешка, — но сил больше нет. Моральных. Я слишком устал, — тяжелый вздох и попытка успокоиться. — А ведь кроме тебя у меня здесь никого: ни близких, ни друзей... Я изо всех сил старался, чтобы мой голос не дрожал от досады и бессилия. Ведь на самом-то деле я ужасно скучал по семье и переживал за них. Хотелось любви, тепла или хотя бы дружеского плеча. Но у меня не было ни того, ни другого. Но озвучивать всё это Итачи — всё равно, что топтаться по чужой мозоли. У него же самого никого не осталось... А с тем, что брат со мной на контакт прям демонстративно не хочет идти, я почти смирился. Почти. Итачи какое-то время смотрел на меня неподвижным взглядом, словно раздумывая и сверяясь с собственными ощущениями, но потом неожиданно хмыкнул, сграбастал меня в охапку, до боли стиснул и, прижав к груди, твердо сказал: — Глупый. Ты просто ещё маленький и глупый. Я замер, не веря происходящему. А потом все-таки решился озвучить то, о чем, возможно, ещё пожалею. — А ведь я уже видел тебя настоящим, нии-сан... Итачи еле заметно вздрогнул, но рук не убрал. — ...Я тогда не сразу вырубился... просто шевельнуться не мог... но всё видел, слышал и чувствовал. Руки брата стиснулись сильнее, словно их судорогой свело. Больно. И трудно дышать. Но я ещё не всё сказал. — Спасибо... И прости, что не рассказал... Боялся, что ты... отгородишься... сильнее... — с трудом выдавил я надломленным голосом и замер в ожидании ответной реакции. Следующие несколько секунд Итачи просидел не шелохнувшись, а затем вздохнул так, словно с его плеч свалился невыносимо тяжкий груз, и тихо рассмеялся.

***

Не могу сказать, что после недавнего разговора с братом всё поменялось кардинальным образом. Да, его непроницаемая маска стала чуть тоньше и теперь за ней иногда можно было различить усталость или легкую грусть. А ещё он больше не чурался потрепать меня по волосам, хвалить или же отвесить невесомый подзатыльник, ежели я начинал баловаться. Но, если честно, после того разговора я надеялся на большее! Итачи остался таким же молчаливым и вместо ответа на ряд вопросов попросил не тревожить призраков прошлого. В итоге после нескольких десятков неудачных попыток я решил перестать бередить его раны. По крайней мере на время. Но прогресс был заметен невооруженным глазом. И не только в отношениях, но и в тренировках. Правда несколько иной, нежели ожидался первоначально. В частности, огненные дзюцу отпали сами собой — нифига у меня не получалось. Максимальный успех за неделю — небольшое облачко дыма вместо огненного шара. Зато с иллюзиями картина оказалась с точностью до наоборот. Дней через десять я уже мог даже тройные иллюзии делать, причем довольно сносно! В тайдзюцу тоже наметился неплохой прогресс, и брат даже начал обучать меня кендзюцу. Да-да, почти сразу с полноценным холодным оружием. В основном благодаря мастерству Итачи (а иногда и его клонам) мы могли тренироваться в реальности без особого риска. Но особо сложные связки в ускоренном темпе отрабатывались в гендзюцу. Вроде не долго, от силы полчаса за раз. Вот только фантомные боли по всему телу преследовали меня потом немало, а некоторые особо жестокие моменты напоминали о себе даже в кошмарах. В общем, было ужасно тяжело, но результат себя полностью оправдывал, и я не возражал. Уж лучше в иллюзии ощутить последствия своей невнимательности и прочих косяков, нежели однажды лишиться жизни по-настоящему.