Море в конце дороги

Вместе с больничным запахом беспощадно уносит морской бриз и наваждение теплого вечера. Сносит, даже не успев довести до безумства, до щемящего сердце чувства, не оставив следов под кожей. Чимин знает, что не оставит. Невозможно наследить там, где чистого места нет и в помине. Где чужое имя собственным почерком. Однако, море, к которому он тянется, полно не воды, а обещаний, что капля за каплей слились в водоём. Этой водой не утолишь жажду, не залечишь раны, не изменишь прошлого. Прилив следует за отливом, циклично меняясь местами вновь и вновь. Неустанно раз за разом: летний ветер, теплый песок, запах морской жизни. Ему уже, кажется, большего и не надо. Только вот вид этот обидно противоречит тому нежному: «Мы поедем к морю однажды». Вопреки тому пресловутому «Мы».

Мы. Мы. Мы.

Комом. Пак Чимин, двадцать семь лет отроду, родившийся в Пусане, ни разу так и не бывавший на море мальчик с тахикардией. Пак Чимин возвращается из мира грез и мечтаний в свою белоснежную, пропитанную слабым хлорированным раствором реальность. Даже если находиться на изнанке — его единственное в этой жизни наслаждение. Больничный запах уже настолько до жути въелся под кожу, что Чимин порой ощущает себя ватой, брошенной во флакон с парфюмом. Если Пак Чимин не на работе, то он обязательно где-нибудь в стенах этой клиники. Его неизменно можно обнаружить в палате номер тринадцать или в столовой у дальнего окна. Он слушает в основном аудиокниги и ни с кем не разговаривает. — Совсем все плохо, — произносит девушка за столом в приемной. — Это я знаю, — Чимин поднимает голову к потолку, под ним кружат несколько мелких мух. — Сколько там по счетчику? — Эх, Пак… — она писала что-то на бумаге, Чимину, на самом деле, не очень-то интересно, что именно, и все повторяла, «Пак, пак, пак…» Он сидел на кушетке и смотрел теперь на папки за стеклянной витриной шкафчика, а его фамилия все витала вокруг и осыпалась на кафельный пол. — Осталось-то сколько? — спросил он уже серьезно. Девушка позволила себе нервно перелистнуть потрепанные листы его истории болезни и демонстративно фыркнуть: — Мы вас лечим-лечим: то надо, это надо, — она подняла маленькие глазки, — а вы все шутки шутите. Если бы Чимин не знал того, что она работает в этом богом забытом месте, то предположил бы, что ее талант лежит к фырканью. Здесь нет тех, кого принято превозносить до уровня божества. Такие, как правило, в маленьких городах не живут. Имея талант, можно расчитывать на Шато Шеваль блан или, как минимум, бесплатные билеты на игру бейсбольного клуба «Лотте Джайантс». В этом городке даже дорогу не думают прокладывать. Не для кого. — Мало, — девушка закрыла книжку и отвернулась к окну. Раннее утро ползло по деревьям и стенам небольших построек. — Мало осталось. Море волнуется раз. На выходе из клиники Чимина встречает главврач. Чон Хосок закуривает крепкие Мальборо и рассматривает автомобили на парковке. Курение — единственное, что помогает ему устойчиво стоять на ногах после смены в семнадцать часов. Мы формируем свои привычки, а потом, набравшись смелости, они формируют нас. Хосок сам выписывал Чимина в этот раз и долго, надо заметить, не соглашался. Всё твердил, что пациент не в состоянии, что еще не получил надлежащего лечения. Только толку то от таких заявлений, когда выше тебя — лишь крыша поликлиники. Он, как это обычно случается, сдался.

Доктор Чон каждый раз вздыхает тяжело и обреченно, а потом все же соглашается отпустить крохотного Пак Чимина в недолгую командировку.

— Ты меня очень расстраиваешь, — произнес он, выдыхая дым в противоположную от Пака сторону. — Извини, — бросил Чимин. — Я не жду извинений, — он глубоко затянулся. — Ты не лечишься, лекарства не пьешь, медперсоналу хамишь. — Изви… — начал Чимин, но осекся. — Хосок, я ведь давно тебя поставил в известность: не могу я в себе насильно поддерживать жизнь. — Насильно поддерживать жизнь, — повторил доктор. — Это даже звучит абсурдно. Утренний ветер разливался по улицам, заливаясь в каждый закоулок и приоткрытые форточки. Чимин подправил воротник своей легкой рубашки и проследил за дымом от сигареты, который все поднимался и поднимался в белесое небо. — Что заслужил. — Хватит, я не могу больше этого слышать, — казалось, Чон был слегка раздражен. У Хосока всегда вид замученный; вид такой завидной усталости свойственной людям тяжёлого труда. А морщинки свойственные уже курильщикам у краешек глаз и губ подчеркивают в Чоне зрелость. Чимин ему, действительно, иногда завидует. Этому чертовому халату, ручкам торчащим из нагрудного кармана. Завидует кабинету, в котором главврач принимает персонал и пациентов. Хосок не знает того, что Чимин приходит не ради Чона или, на худой конец, себя. Чимин всего-навсего всегда мечтал проводить будни в медицинском учреждении. Правда, не как пациент, а по другую сторону — быть тем человеком в халате, спасающим жизни. Где-то в таком же халате должен был расхаживать Он. Чимин так и видит лицо в острых скулах, возвышающимся над больными. Все смотрели бы на него с нескрываемым восхищением, прям как… Прям как Чимин когда-то. — Когда вернешься? — Через три дня. Должен по задумке. Намджун обещал, что более трех дней это задание не займет, а Чимин заимел привычку Киму верить. — К нам придёшь? — спрашивает Хосок хрипло, смотрит он куда-то в сторону. — Не хочу тебя расстраивать. — Надеюсь, мы не в последний раз видимся. — Надеюсь, — повторяет Чимин и, не прощаясь, направляется к выходу с территории больницы. Он знает точно: Когда ни на что не надеешься — это прекрасно! Единственный способ не разочаровываться. Один и тот же годами избитый маршрут: Больница — Кабинет Намджуна — Дом — Дело — Кабинет Намджуна — Дом — Больница. Только войдя сегодня к Киму, он почувствовал, что с каждым новым шагом прокладывается новый уникальный путь. Что-то еле заметное витало в воздухе и разлеталось от взмахов Кимовых рук. Начальник писал круги, говоря с кем-то по телефону, и то и дело поглядывал в монитор своего компьютера. Море волнуется два. В Кабинете у Намджуна много детских рисунков. Несколько его детей, Чимин не помнит сколько конкретно, ходят в местную среднюю школу гуманитарной направленности. Пак опустился в мягкие объятия кресла, оно идеально подстраивалось под форму его тела и нежно защищало от мира вокруг. Если можно было бы выбрать место смерти, то Чимин бы без раздумий утонул в этих кожаных подушках. Вот он, Пак Чимин, вечность нежится в чутком кресле. — У тебя напарник новый, — вырывает его из фантазий Намджун. — А с Тэхеном что? Ким устало растирает шею, кладя телефон на стопку документов: — Он просто спросил с меня оплату и ушёл, забрав свои фигурки из ящика. Надоел ты ему, наверное, — Намджун улыбнулся, бросив взгляд на детские кривые рисунки. Ким не чувствует, что от Чимина пахнет поликлиникой. Это ощущают разве что такие же, как и он, больные. Знание — слишком абстрактная вещь, обладать им — слишком большая ноша, а порой и вовсе наказание. Намджун не знает, и потому может широко улыбаться. — Разумеется, — произнес Чимин, не открывая глаз. — Новый кто? — Из Сеула. — По бартеру? — Неа. — Фрилансер? — Нет, — Намджун сел за свой массивный стол, натертое лаком покрытие которого сверкало в лучах солнца. — Сказал, что нигде не берут. Это не имеет значения, заказ важный. В этот раз даже заплатили поверх, — ему, надо полагать, думалось, что, чем громче и довольнее он об этом говорит, тем удачнее пройдёт дело. — Главное, парень уже натасканный. Мы с ним прорепетировали, прошлись, так сказать, по всем подводным камням. Париться ни к чему. — Паришься тут только ты, — любезно заметил Чимин. Намджун покивал своим мыслям: — С самого верха просили. — Серьёзный, значит, человек, — прокомментировал Чимин без особой заинтересованности. — А то… — Ким откинулся в кресле и мечтательно поерзал, — писатель! Ты слышал, наверное. Пишет всякую пошлятину через призму политики. Впутывает всех, кого можно. Его сдвинуть хотят, залоснился. — Что это за талант такой? — спросил Чимин исключительно с целью поддержать диалог. — Оголять правду и действовать на нервы? Ему на секунду показалось, что он на сеансе у психотерапевта. — Писательство вещь такая, — Ким выпрямился. — Твоя форма уже в машине. — Кто на этот раз? — интересуется Пак. — Сантехник? Доставщик пиццы? Главное — вжиться в роль. Мелкие актерские навыки радостно трепещут из своего уголка каждый раз, когда Чимин наносит на себя амплуа случайного разнорабочего и, нечаянно прикоснувшись, лишает человека будущего. Это все навыки, Чимин тут не причём! Однако, никогда не знаешь, какие сюрпризы могут подкинуть незнакомцы. Кто-то ведь должен играть эту роль? Кто, если не Чимин с его даром? Никому бы в голову не пришло, что чей-то талант — лишать такого же других. «Чушь да и только», — сказали бы они. И оказались бы правы. — Мальчик по вызову, — произнес Намджун, но, наткнувшись на серьезный взгляд Чимина, тут же поник. — Да шучу я, ладно тебе. Будешь представителем церкви, он от такого в восторге, — сказал Ким уже как-то тихо и подавленно, словно выдал какое-то оскорбление. Чимин встал, сладко потянулся и, дурачась, перекрестился: — Во имя отца, брата и прикладной науки. Спустя час Пак Чимин уже направлялся в забегаловку под безнадежным названием «Бургер кинк». Как ни странно, он ощущал себя здесь подстать картошке, подающейся к кетчупу — в самый раз. Даже если Пак больше любит сырный соус. Он не стал слишком многое брать из квартиры. Она, эта его скромная двушка, сама по себе, по большей части, пустует и может похвастаться разве что большим разнообразием лапши быстрого приготовления и банок с запеченной в томатном соусе фасоли. Его дорожная сумка давила на плечи весом одежды, нескольких томиков Эдгара Аллан По, которые он, вероятно, читать не будет, но грех было бы их оставить, и целой… зубной щётки. Чимин все подправлял лямку спортивной сумки и сминал в бумажный ком листок, на котором ровным почерком Намджуна было написано место и время встречи с новым напарником. В некоторых вопросах Ким все же оставался старомоден, а, может, ему просто до ужасного нравился собственный почерк? Только… стоит Пак Чимину толкнуть входную дверь, а той прозвенеть крохотным, но звонким, словно дрель, колокольчиком, как парень застывает. В этой забегаловке все как в рекламе западных фастфудных, только сервис в разы хуже и пахнет не мясом, а, скорее, пролитыми на пол и высохшими сливками. От резких запахов кружится голова и, пробираясь через нее, словно через облако плотного дыма, Пак жалеет, что согласился на дело. Он покусывает внутреннюю сторону щеки, стоя в метре от своего нового партнера. Все Чиминовы внутренности замирают тоже, на секунду позабыв о своих функциях. Это ведь не может быть он? Чимин бы, однако, не удивился. — Привет, Чимин, — произносят из-за столика, развеивая все надежды. Море волнуется три. Фигура из Пак Чимина замри. Пак присаживает крайне медленно, как если бы держал на голове хрустальный сосуд. — Привет, Чонгук, — произносит он, стараясь сохранить холоднокровие. Совсем не изменился, все тот же он. Чимин это ощущает подсознательно, потому что глаза его уже побежали прочь. Все те же острые скулы, все те же тонкие губы, которые украшает тоненькое серебряное кольцо. Чимину невольно лезут воспоминания о том, как это колечко ощущается на языке; невольно по губам бежит холодок. Или это на сердце? — Здесь кофе паршивый, — произносит Чонгук в меню, но обращается он явно к Чимину. Чимин не хочет напоминать о том, что Чон ведь не любит, когда зерна пережаривают. — Закажи чай, — лишь произносит он, вытряхивая из головы ненужные мысли. — Не хочу чай. Пальцы в обрамлении увесистых колец раскручивают это несчастное меню. На заламинированной бумаге красуются бургеры и хот-доги. Чимин просто смотрит на этот ужас гастрономии и хочет отмотать время вспять, не соглашаться на это, черт бы его побрал, дело и остаться в больнице. Чон Чонгук сидит в этой кожаной куртке, смотрит на всех с отчуждением. Всегда так смотрел на самом деле: словно никто ему в этом мире не подходит; никто на всей необъятной планете не знает, каким мягким может быть его взгляд, какой нежной бывает улыбка. Никто, кроме Пак Чимина. Который сам же её и лишился. Лишил. В этой кожаной курточке сидит его, Чимина, первая любовь. Перед которой он в вечном долгу; и долг этот размером с Пусанское море, который Чимину уже никогда не выплатить. Потому он Чону даже благодарен за этот безучастный тон; за то, что они делают вид, будто друг друга почти не знают. Не знают, но Чимин бы точно назвал, какие вкусы чипсов тому нравятся больше всего; какой его любимый выпуск «Во все тяжкие»; на какой именно лопатке у него родинка в виде сердечка. — Похоже же, — произносил Чон совсем немного обиженно. Они лежали в постели Чонгука в квартирке на Инсадоне, которую его родители тогда только-только взяли под кредит. Чимин лежал на чужой спине и рассматривал крепкое тело — одно из любимых когда-то занятий. — Ну… если очень сильно хотеть увидеть именно сердечко, то возможно. — Мама говорила, что похоже. Кожа двух студентов мягко соприкасалась, как если бы Чимин лежал на огромной зефирке. — Маминкин сыночек, — заявлял Пак, не скрывая улыбки. — Какой есть. Чимин, действительно, его слишком хорошо знает. Но проще сказать, что не. — За каким талантом едешь? — спрашивает Чонгук как ни в чем не бывало. Зачем он только такое спрашивает? — Ты ведь и сам знаешь. — Знаю. Какое-то время они молчали. Никто так ничего и не заказал. За большим панорамным окном тянется простенькая парковка, а за ней зеленеющая вовсю степь. Солнце больше не прячется где-то за облаками и длинные тени фонарных столбов расползаются по асфальту. Чимин расстегнул верхние пуговицы рубашки, те вдруг стали к нему безжалостны, и откинулся на спинку желтого диванчика. — В Пусан едем, — вдруг прерывает молчание Чонгук. — В Пусан. У них ещё целое приключение впереди.

❃ ❃ ❃

Их ждал черный уже не новый, но все еще приковывающий взгляды местных зевак Рейндж ровер. Стоит у дорожного знака, отражает почти палящее солнце. Намджун никогда не экономил на сотрудниках. А если сверху капнуло больше двадцати тысяч вон, то, может, где-то в бардачке ждёт своего часа карманный Джек Дениелс или бельгийский шоколад. В конце концов, у Чимина ведь тоже есть талант. Он тоже должен причисляться к лику святых. Даже если застрял где-то между. Даже если он — падший ангел. Чонгук снял сигнализацию и уже разместился в салоне. Чимин провел ладонью по концентрированной лакированной темноте и впервые по-настоящему пожалел, что так и не выучился на права. Он как-то пробовал колесить вокруг здания велотрека на автомобиле Чонгука — тогда это была совсем небольшая, не в сравнении этому монстру, компактная рыжая киа. Чимин тогда исцарапал подвеску, задел правое зеркало заднего вида и где-то неделю просил у Чонгука прощения. Чон лишь смеялся и тянул Пака к себе, как если бы… они друг друга по-настоящему любили. В салоне почти не было запахов, никто не вскрывал здесь упаковок с закусками, не разливал напитков и не заливался дешевым одеколоном. Пространство наполнялось Чонгуком, Чимином и… чем-то детским. Чимин обернулся, боковым зрением замечая, как рука Чонгука уже тянется к поясу — где-то там, надо полагать, прячется новенький кольт, и замерла в недоумении. Позади его сиденья ютилось крохотное существо, такого же как и он с Чоном, человекообразного. Мальчуган лет девяти прижимал острые, покрытые зелеными синяками колени к своей груди и дышал медленно, но с опаской. — Ты кто? — спросил Чимин, взяв на себя роль переговорщика. Лицо в обрамлении длинной челки поднялось к Чимину и покрылось смесью то ли просьбы, то ли сожаления. — Юнги. — И че нам с тобой делать, Юнги? — устало произнёс Чонгук, голос у него сходил на хрип. Юнги приподнялся, совсем немного осмелев, и просунулся между Чимином и Чонгуком: — Можно я с вами поеду? Я вас подслушивал… немного, — он помедлил. — Слышал, что вы едете в Пусан. Мне тоже очень надо, пожалуйста, — его глаза округлились до размера двух игровых жетонов. — Я не бесполезный, у меня тоже способность есть: я болезни лечу, раны. Исцеляю, в общем. Услышав это, Чонгук словно лишился возможности говорить дальше и, заскрипев кожаной курткой, отвернулся к окну. Чимину на секунду показалось, что книга его жизни вместе со студенческими годами и историей болезни вдруг перевернулась и начала своё повествование с самого начала. Он слышит свой голос из далекого прошлого: — Чем может похвастаться столь прекрасный молодой человек? — Дай свою ладонь, — попросил его Чон тогда, хитро улыбаясь. Рука Чонгука была шершавой, но тёплой, как прошедшая через принтер бумага. — Смотри. Чимин этого никогда не забудет, даже если болезнь вдруг изъест ему мозг. Не забудет, как на запястье затянулась тонкая бордовая линия; как с рук убежали ужасы темных ночей. Одним лишь Чоновым касанием. Это точно одно из тех совпадений, что нельзя… невозможно было бы продумать заранее. Злая шутка, не более. На Юнги был светлый местами изуродованный бедностью джинсовый комбинезон и серая футболка с длинными не по размеру рукавами. Чимину его отчего-то стало жаль, захотелось притронуться и потрепать черную макушку, но здравый смысл его остановил: — Выходи из машины. — Нет, — твёрдо выдал Юнги, видно было как трясутся его кулачки. Чонгук не говорил ни слова. Он наверное, хотел бы сейчас закурить или, по меньшей мере, напиться — вид у него был такой, но Чон не имел привычки ни курить, ни выпивать, насколько Чимин помнит, и потому просто смотрел на деревья за лобовым стеклом и ждал. — Мама умерла… — тихо произнёс Юнги, — мне к папе нужно, очень. Пожалуйста. Чимин ощутил на себе фантомный белый халат, он перевел взгляд с Юнги на Чона, затем тоже посмотрел на еле колышущиеся ветки деревьев и снова вернулся к мальчику. Тот ведь все равно поедет, с ними или без. Перспектива отпускать его куда-то в неизвестность Чимину, откровенно говоря, претит. — Мальчик, пока я не… — только начал Чон, как Чимин его перебил: — Пристегнись и помалкивай. Чонгук оторвался от лицезрения природы и удивлено посмотрел на Пака. Во взгляде читалось сразу так много всего, но Чимин предпочел бездумно включить радио и отвернуться. Все замолчали и принялись искать смысл в самых разных направлениях: Юнги с заднего сиденья, Чонгук в коробке передач, а Чимин в небе. Где-то под ним плескалось море и отражало голубизну. Иногда некоторым словам нужно время, чтобы оказаться сказанными правильно. У других же безвозвратно истекает срок годности. Автомобиль тронулся и, распугав нескольких местных бродячих кошек, выехал с парковки.