Море в конце дороги

Лёгкий летний дождь, пришедший остудить накалившуюся к полудню землю, постукивает по крыше салона их Рендж Ровера. Тихо и очень аккуратно, никому не желая навредить. Туча, словно проплывающий в небе океанический кит, уносилась прочь, оголяя небо и солнечные лучи где-то у своих сереньких краев. Пак Чимин следит за проплывающими мимо редкими домиками. Их охровые, выцветшие под безжалостным солнцем крыши блеклыми желтыми пятнами сменялись на массивные кустарники. Пак Чимин хочет ни о чем не думать, но, стоит заметить, дается ему это с явным трудом. Он запускает пальцы в свои волосы, те шуршат как тоненькая солома. Сухими прядями. Мертвыми. — Мы скоро приедем? — спрашивает Юнги, разрезая молчание на до и после. Мальчик ерзает на заднем сидении как неуемное домашнее животное, которое везут от ветеринара. Он то опустит стекло, впуская вихрь теплого воздуха, то поднимет его, погружая салон в гробовую тишину; то выпустит подстаканники из подлокотника, нажимая на пустое пространство, то вернет те обратно раздосадованный бездельем. Не понимает еще, что прелесть любого сосуда — в его пустоте. Чонгука это заметно злит. Ему видно хочется остановиться, выйти из автомобиля, прокричаться что есть силы и выкинуть Юнги прочь ловить попутку. — Нет, — цедит он с раздражением, провожая взглядом обгоняющие их машины. — А через сколько? — Сутки, — отвечает он тут же. — Сутки? — левое ухо Юнги коснулось соответствующего плеча. — Это что? — Один день, — без особого интереса подсказывает Чимин, пропуская очередную одинокую постройку. — День один ехать будем? — Да, — Чон делает глубокий вдох-выдох, — остановимся на ночь в мотеле. Чимин оборачивается к Чонгуку, пришла его очередь задавать вопросы и сдвигать брови к переносице: — Мне Намджун не говорил про мотель. — Я говорю. — Мы должны добраться за ночь. — Я не смогу ехать всю ночь, — почти шепчет Чонгук. — Тогда зачем ты взялся за эту работу? — Да, действительно, — он прибавляет скорости, чтобы обогнать старенький красный седан. — Сейчас купим ящик энергетиков, а потом будем лететь с горящей жопой и умрем в автокатастрофе. Послышалось, как Юнги тихо повторяет слово «Жопа». — Раньше извозчики, — Чимин сморщился от столь старомодного слова, которое подобрал по привычке, — с этим справлялись. Чонгук прикусил свое кольцо в губе: — Сейчас это я. Юнги аккуратно поднял голову, как если бы его только что отругали родители. Он напомнил Чимину маленький кусочек пластилина, который можно было размять в руках: — Мотель? Вот это роскошь, — пацан на минуту успокоился, но что-то вновь начало заметно терзать его изнутри. Он протиснулся меж сидений Чимина и Чонгука, вываливаясь еще сильнее, как шарик из корзины. — Я есть хочу, просто жуть. — Потерпи до вечера, — сухо просит Чон. — Не могу, — покачал тот головой. — Ещё пить хочу. — Напряжение Чонгука было очевидно. Казалось, еще немного и он резко даст по тормозам; в таком случае Юнги бы вылетел через лобовое стекло. — Ну вот, теперь я хочу в туалет. Чонгук, действительно, притормозил, но слегка и устало, чтобы перестроиться на крайнюю полосу. — Ладно… — Чон выдохнул. — Чимин, посмотри ближайшие забегаловки, — он вновь открыл окно и ветер заиграл в его локонах. Голос звучал так, как если бы он обращался к поисковому ассистенту в телефоне, и немного подумав все же добавил. — Пожалуйста.

❃ ❃ ❃

Забегаловки по всему миру друг от друга вообще почти ничем не отличаются. Если бы приходилось проводить конкурс на самую привлекательную из них… что-то на подобии «Мисс забегаловка мира», то выбирать было бы чертовски сложно. Их отличали лишь цвета диванчиков: будь то желтые, красные или синие. Но неизменным была барная стойка, окно за ней, в котором мелькали потные тучные повара, и кафельный пол с неумело склеенными стыками. Чонгук направился в туалет, а Чимин как раз наблюдал за одним из кулинаров местного разлива и за тем, как тот смахивает распухшей рукой пот со лба. Интересно, как много пота в их крохотной кухне испаряется каждый день? — Вы с Чонгуком давно знакомы, да? Юнги выстраивал в ряд банки с джемом, сахарницу, салфетницу и высокий стакан с приборами. Они тихо звенели, приковывая внимание. Чимин не отрывая от них взгляд, спросил: — Ты как это понял? — Я такие вещи сразу понимаю, — вид у ребенка был деловой. — Все эти ваши взгляды странные и то, как вы ехали все это время, как будто мы на кладбище собираемся. Тяжело было сидеть так. А что если Юнги — это маленький жнец смерти, посланный самим Господом, чтобы Чимин мог пересмотреть свою жизнь вновь? Пак бы в это поверил. Он бы, на самом деле, поверил бы уже во что угодно. Даже в бога, ему не жалко. — Мы вместе пришли практикантами в одну больницу. Он учился на нейрохирурга, — Пак посмотрел на дверь, ведущую в уборную. — У него было большое будущее, все только и говорили, что о Чон Чонгуке. А я был всего лишь начинающим физиотерапевтом. Мне лишь захотелось, — Чимин вдруг замер, вспоминая, что говорит с ребенком, даже под маской бессмертного ангела смерти. — Слушай, Юнги… ты еще мал для такого. — Вы с Чонгуком голубые? На кухне за окном кто-то разбил посуду, послышались ругательства низкого мужского голоса. Кто-то из клиентов: в основном тоже мужчины лет тридцати-сорока, обернулись к барной стойке, но уже спустя полсекунды вернулись к своим тарелкам. — Что, — грустно хмыкнул Чимин, убирая меню в сторону, — такие вещи ты тоже сразу понимаешь? — Нет, я по телевизору видел… — Ужасная вещь... этот ваш телевизор, — Пак наткнулся на серьёзный взгляд Юнги. — Да, можно и так сказать. — Я много что видел, не только по телевизору. Так что говори, я не маленький уже. В Юнги играло даже не столько любопытство, сколько желание доказать свою «зрелость». Чимин осмотрелся, терять ему, в любом случае, было нечего. Может, если бы родители чаще просвещали его в тонкости жизни, человеческих отношений и прочего, он бы сейчас не сталкивался с этими проблемами, абсолютно не зная, что делать. Чимин бы своим детям все-все рассказал; А главное — без прикрас. — Мне захотелось его в себя влюбить, вот так, — он попытался мальчику улыбнуться, но не вышло. — Я так часто проделывал в университете. С каким успехом у меня это получилось — другой вопрос. Но с Гу… — он осекся, — с Чонгуком все было по-другому. Нет, он не был тем сверхчеловеком, о котором с таким трепетом перешептывались в гардеробах. Он был такой же как и все мы, несмотря на уникальный талант. Но… различия для меня были разительными. — Что значит разительные? — спросил Юнги. — Хорошо, скажем так: он отличался от других только для меня, — Чимин не мог определить доходчиво он объяснил или нет. — Понимаешь, о чем я? — Кажется, понимаю. — В том, как он держит кружку, вот так, — Чимин поднял пустую кружку, сжимая ее обеими ладонями. — В том, как он морщится, смеясь; как он запускает указательный палец за ухо, когда задумывается. Он так шутил, я бы тебе рассказал, да только не положено тебе такого слышать. Его шутки мало кто понимал, а я вот, — Чимин не хотел смотреть в глаза Юнги, — я вот понимал. — О, какой ты понятливый. — И не говори. Дверь в туалет распахнулась, достаточно громко и заметно, учитывая специфику заведения, и Чимин умолк. Его зарождавшаяся улыбка стерлась с лица. Чонгук вернулся, обреченно вздыхая. Он присел возле Юнги, ноги под столом широко раздвинулись, как если бы он жутко устал после езды на лошади, а не на автомобиле. — Заказали уже? — спросил он ни к кому конкретно не обращаясь. — Нет еще, — ответил Юнги. Пока Чонгук осматривал забегаловку, Чимин с сомнением смотрел на массивную косуху. Казалось, что в ней ужасно душно и тесно. — Тебе не жарко в этой куртке? — спросил он. Чонгук не успел ответить. Возле стола материализовалась официантка лет двадцати, на вид едва оканчивавшая учебу. Она стояла так, словно ее вопреки просьбам заставили сделать фото в стиле «мама попросила». Блокнот в ее руках был пожёванный и потемневший с краев. — Что заказывать будете? — спросила она; было видно, что она не хотела приходить сегодня на работу. Юнги полностью взобрался на диван и, встав на колени, потянулся к девушке. Лямки его комбинезона падали Чонгуку на лицо. — Я буду тройной чикен-бургер с порцией картошки по деревенски, — лепетал он, — сырный соус и дополнительно соус барбекью и большую содовую без льда. — Можно я не буду повторять ваш заказ? — спросила она устало. — Я его помню, — добродушно улыбнулся Юнги. Чимин смирился с сюрреалистическим оттенками происходящего. Вероятно, таковой и бывает жизнь в дороге. — Хочу вас поставить в известность, — повторяла официантка заученный текст, борясь с желанием уволиться. — У нас проходит конкурс: закидываете свой чек от заказа в барабан и пытаете удачу. Приз — фигурка из «Бравл старз», — она указала на одинокую игрушку, стоявшую на полке над головами других официантов. Казалось, что ее нашли где-то на помойке и, дабы разжечь азарт в сердцах посетителей, устроили конкурс. Только по количеству чеков в барабане было ясно, что заинтересованных было раз-два — и обчелся. — Это что? — спросил Чимин про название. — Игра такая, — ответил Чонгук, опережая и девушку, и Юнги. — Ты, помнится, ненавидишь такие вещи, — заметил Чимин, удивленный брошенному Чоном ласковому взгляду на фигурку. Чонгук поднял голову, разминая при этом шею, позвонки тихо хрустнули, и произнес так, как если бы лезвием резал Чимину душу: — Хорошая убивалка времени. Чимин снова слышит отголоски совсем другой жизни; отголоски прошлого. — Я не могу терять ни минуты, Чимин. Слишком многое нужно сделать хотя бы до окончания учебы, — Чонгук ложками клал самджан в куриный бульон. — Мы же хотели на море, а не в горы. — Это всего лишь уикенд, — Чимин подошел из-за спины. Он любил обнимать Чонгука именно так, словно маленький и хрупкий тут именно Чон; словно он может его защитить. — Только ты, я и прекрасный вид. Ты отдохнешь, а потом снова войдешь в строй. Уикенд. Чимин и не знал, что возненавидит это слово. — Зачем ты приехал? — вдруг спросил он у Чонгука. Казалось, не задай он этого вопроса, то воспоминая его не оставят; печальная реальность вдруг перестанет быть осязаемой. Словно он сможет проснуться в той Чоновой квартире от ночного кошмара. «Что такое, солнце?», — спросил бы Чонгук своим хриплым голосом; он всегда спал особенно крепко, тихо посапывая во сне, но неизменно просыпался, когда Чимину не спалось или спалось особенно плохо. «Ничего, просто сон страшный приснился, будто… впрочем, неважно, обними меня», — попросил бы Чимин с опухшими и слегка покрасневшими глазами. И Чонгук обязательно обнял бы. — Да, закиньте наш чек тоже, спасибо, — Чонгук отвадил официантку ее же безразличием. Она медленно развернулась, помогая себе в этом глазами, и ушла. Чон собрал ноги и обратился к Юнги. — Иди поиграй. Юнги поднимает непонимающий взгляд, его будто безжалостно обманули. Он вцепился в край стола и не поддавался легким толчкам Чонгука: — Что? Я не хочу! — Поглазей на пирог за витриной или поприставай вон к людям, их сто процентов исцелить надо. Мальчик еще полсекунды смотрел на Чонгука сморщив крохотный нос. Разбиваясь о холод в глазах Чона, он ушел в зал, но не донимать клиентов, а просто пялиться на игрушку из той самой игры, о которой Чимин ничего не знает. Как не знает этого человека напротив. Чонгук проводил Юнги взглядом, убеждаясь, что в забегаловке крохотному человеку уже ничего не грозит, и повернулся к Чимину. Сошедшиеся на мгновение взгляды тут же рассыпались в стороны. — Я по-твоему вылавливал тебя по стране только ради того, чтобы поглумиться? — Чонгук убрал ряд оставленных Юнги предметов к краю стола. — Мне и глумиться-то нечем. — Зачем тогда? — Я узнал, что ты болен, — Чонгук завел указательный палец за ухо. — Мне позвонили из клиники. Сказали, что тахикардия, а ты не лечишься, все оттягиваешь, — он поднял свои большие глаза, в которых Чимин однажды уже утонул. — Почему? Чертов Чон Хосок. Чертовы бездонные глаза Чонгука. — А зачем оно мне? — спрашивает Чимин, в очередной раз жалея, что открыл кому-то душу. Сплошные: Зачем? Зачем? Зачем? — Как зачем? — тоже спрашивает Чон. — Чтобы жить… разве это не ты уговаривал меня продолжать жить, несмотря ни на что? — Да, но в чем смысл тебе меня упрашивать? Это как просить своего насильника не сдаваться в полицию. Это какие-то нездоровые механизмы поведения. Чимин представил, как в другой ситуации он бы душил и ранил Чонгука, а тот бы все бегал с просьбой его не оставлять. Это неправильно. Это ненормально. Страшно. Только в действительности Чонгук его тогда ни о чем не просил. Разве что уйти. Но правда в том, что Чимин — и есть сплошной разлаженный механизм в стране ментального здоровья. — Или, — начал этот незнакомый парень в косухе, — я хочу хотя бы как-то продолжать помогать людям бороться. — Ты ведь и так мог, без… — Чимин подавил рвущееся наружу слово «талант». — Почему ты не работаешь в больнице? — Я не могу, мне там больше не место. От пустого желудка и до самого языка поднялся густой и горячий ком, Чимину нечего было на это ответить. Он и вовсе не понимал, как находит слова до сих пор; как он может так спокойно говорить Чону то, что думает. Виной либо жара, либо на волоске от смерти все уже кажется незначительным. — Какие на мне линзы? Голубые или зеленые? — спрашивал Чимин, прикрыв глаза. — Давай: голубые или зеленые? — Серые, — отвечал Чонгук. Они прятались в витиеватых больничных коридорах, тихо шурша своими накрахмаленными халатами. Чимин посмотрел на Чона в легком удивлении… это его новые линзы, цвет которых определить, на самом деле, было очень сложно. — Правильно, — он улыбнулся и, словив себя на очередной гениальной мысли, прикрыл ладонями уши. — Давай, викторина: сколько проколов у меня в ушах? — Это слишком сложно, я бы показался тебе маньяком, если бы подсчитывал. — Сколько? — даже с закрытыми ушами он слышал Чонов тихий смех. — Ну же… сколько? — Семь. — Восемь, вот еще один, — Чимин указал на козелок в ухе, — я убрал серьгу. Чонгук коснулся кончиком пальца прокола для трагуса, а затем приблизившись губами, тихим шепотом произнес: — Теперь семь. Я всегда прав. — Что? — Чимин схватился за сотовый и принялся рассматривать обожженное чужим дыханием место в дисплее телефона. — Чонгук, ты… а, так он же, — он выдохнул с облегчением, — не зарос. — Да, — хитро улыбнулся Чон, — но оно того стоило. Какой следующий вопрос? Сколько зубов у тебя во рту, и окажется, что их не тридцать два, а тридцать один, потому что ты продал его цыганам? — Нет, следующий вопрос, — Чимин кончиком языка пробежался по верхней губе. Он был не в силах оторваться от такого же счастливого Чонгука. Мысли все вертелись вокруг одной единственной, самой приятной из всех, что случалась с его сознанием: что Чон Чонгук стоит в этом коридоре, у этого самого окна и отвечает на вопросы не кого-то еще из группы практикантов, а именно Пак Чимина; даже на такие глупые и несуразные. — Пригласишь меня на свидание? — Руки убрал от меня, чмошник, — вдруг вернуло его в забегаловку детским голосом. Чимин и Чонгук больше не в Сеульской городской больнице. На них больше не белые халаты. Они уже не так молоды. Чонгук теперь одевается как уставший от бренности американской мечты байкер, а Чимин не носит колец в своих ушах. Они-то в отличии от тех, что на сердце — заросли. А еще в этой дополненной реальности были незнакомые очень бедные люди с окраин крохотных городов. Бедные они были не оттого, что у них мало или недостаточно денег, а потому что им, как и сказал Чонгук, нечего в этой жизни терять. Верзила с широкими лапами придерживал Юнги за плечи. Казалось, что те вот-вот хрустнут под таким давлением. — Это ваше? — спросил он утробным голосом. — К сожалению, — заметил Чон, ловя на себе острый взгляд мальчика. Чимин устало потер висок и спросил: — Что он сделал? — Пытался украсть игрушку с полки. Пак заметил бейдж администратора на неизмеримой груди подошедшего. — Вероятность того, что я выиграю слишком мала, — заметил Юнги вполне резонно. — Ты сначала подожди, — предложил Чимин, — если не выиграешь, укради у того, кто выиграл. — Ты сейчас серьезно? Только не тебе такое говорить, — сказал Чонгук, и Чимин до ощутимой боли сжал челюсти. Слова — лишь инструмент. В контексте двух бывших возлюбленных с тяжелым и уже, кажется, совсем не их прошлым слова Чимина о краже — острые копья. — Да, абсолютно, — не сдается он, потому что больно в любом случае. Потому что копье уже давно в нем. Пока Чимин и Чонгук смотрели друг другу в глаза, пытаясь выйти каждый на свою правду. Верзила все терпеливо сжимал Юнги как пойманную курицу. Мин несильно увернулся и завопил: — Да больно мне! — Отпусти его, — пригрозил Чонгук великану, тот послушно отбросил мальчика. — Даже если ваш чек попадется, все равно Спайка не отдам. — Ой, — зашипел Юнги, прячась за Чонгука. Там он явно чувствовал себя в большей безопастности, — я обоссусь сейчас от несправедливости. Администратор-верзила, который, вероятно, исполняет здесь лишь функцию вышибалы, фыркнул и ушёл. Чонгук выдохнул, смотря тому вслед: — Ладно, я неправильно выразился. Чимин вовсе никуда уже не желал смотреть, он выбрал как предмет изучения свои небольшие ладони и согласился: — Я тоже. Еще около получаса Юнги уминал заказанную им гору пищевого ужаса, которая в него, как и следовало ожидать, не поместилась. Оставив все наполовину недоеденным он довольно откинулся на диване и демонстративно хлопал себя по проступившему пузу. — Будешь доедать? — спросил Чонгук у Чимина. — Меня тошнит от одного вида еды. — Надо. — Ешь сам. — Я тоже не могу, — он отодвинул корзину с картошкой по деревенски. — Еда в рот не лезет.

❃ ❃ ❃

От дождя не осталось и намека, словно в этой местности стояла многовековая засуха. Чимин мог поклясться, что на асфальте у входа в кафе можно было жарить яичницу. Одно сплошное беспощадно жаркое ничто километрами расстилалось в стороны. Чонгук читал что-то напечатанное до ужаса мелким шрифтом у себя в телефоне и рылся в кармане в поисках, надо полагать, ключей от машины. Чимин смотрел на Чонгука. Юнги остановился, ноги его превратились в шпажки, он неуверенно оглянулся и тихо спросил у пространства перед собой. — А где наша машина? Рука Чонгука с ключами в ней так и застыла в недоумении; ключи тоже не знали, что им делать дальше. Их безжалостно лишили пары и цели в жизни: быть ключами от автомобиля. Чимин даже ощутил в них свою родственную душу. Когда-то его целью являлось быть парой Чон Чонгуку. И пусть Чон, как и автомобиль, не осознавал значимости своих ключей - для него их было много, и каждый с завидной легкостью под него подстраивался, Пак Чимин видел в этом все. Словно он ради этого жил. Втроем они смотрели на пустое пространство, которое некогда принадлежало их черному Рендж Роверу. Тот еще даже не успел стать родным, жаль только алкоголь в бардачке. Чоново тихое: «Твою мать…» повисло в раскаленном воздухе над ними.