Посох Глэдстоуна

      Пронизывающий ветер трепал облезшие ветви деревьев. Их царапающий скрип приглушала холодная морось — тонкими нитями паутины она сыпалась вниз и растворялась в жухлой траве. Ночь из-за сырости казалась еще чернее, чем на самом деле, а стелящийся меж однообразных каменных возвышений туман мерещился призраками, меланхолично бродящими под дождем. Паршивая погода. Угнетающая не менее, чем это место.        В островке света фонаря стояли трое. Дождь ритмично лупил по двум одинаковым зонтикам и утопал в темных волосах стоящего чуть поодаль от них. Порывы сквозняка пробирались под одежду, заставляли пряди сосульками липнуть прямо к лицу, превращая их в жалкое зрелище — в руках третьего не было зонта, но он и не пытался как-то спрятаться от ливня. Казалось, парень впал в полное оцепенение: он не двигался и не моргал, а его резко очерченный фонарем силуэт стеклянно глядел перед собой. Но, если присмотреться внимательнее, то можно было заметить сжатые в полоску губы и плотно стиснутые челюсти — признаки с трудом контролируемой ярости.        — Я не буду ждать до утра. Пошевеливайся.        Послышался чиркающий звук зажигалки. Одиноким глазом вспыхнул оранжевый огонек сигары. Волшебник сделал глубокую затяжку. Клацающий зубами возле него мальчишка с фонарем нетерпеливо переступил с ноги на ногу.        Тот, к кому обращались, никак не отреагировал на приказной тон. Будто и не услышал.        Дождь усиливался.        Мальчишка стрельнул глазами на наставника. Он явно изнывал от желания что-то сказать, но не смел показать себя невежеством и влезать в разборки с рабом. Несмотря на неповиновение, волшебник оставался спокоен. Он сделал еще затяжку, пуская густой дым за пределы зонта.        — Вряд ли ковыряние в земле тебе более отвратительно, чем Сдирание Сущности. В чем дело?..— испещренные морщинами губы криво усмехнулись: — Неужели и правда тоскуешь по своему бывшему хозяину?        Яркая вспышка молнии озарила каменное надгробие — поросшее мхом и трещинами, оно невзрачно торчало из зарослей, теряясь среди сотни таких же забытых и никому не нужных могил. На нем еле читалась когда-то изящно выгравированная надпись: «Джᴏн М϶ндᴩᴇйᴋ».        — Выкапывай.        Глаза юноши, стоящего у надгробия, завесили мокрые волосы, по скулам текли ручьи, но лицо осталось бесстрастным. Ничего не ответив, он сжал черенок штыковой лопаты.        Выбора всё равно не было.        Под ногами чавкнула грязь.        Я занес лопату и вонзил ее в землю. Характерный звук перерубания корней травы захрустел под лезвием.        Не думал, что мы еще когда-нибудь встретимся. Ты, наверное, тоже не думал, да, Нат?        Я принялся копать. Бесконечные ряды надгробий вместе с моим теперешним хозяином равнодушно наблюдали за растущей горкой почвы.                             Через несколько минут я окончательно промок насквозь и стал грязнее, чем самая жалкая бездомная собака в Лондоне: мои ноги, уже по колени стоящие в вырытом углублении, тонули в воде, скользящие по древку лопаты руки перепачкались, а вышвырнутая наверх земля комками сыпалась обратно на макушку. Гнет ее стихии давил на мою сущность, но я его не чувствовал — тяжесть, что опутывала меня сейчас, царапая изнутри, была иного происхождения.        Я оттягивал неизбежное как мог. Но даже без магии это заняло ничтожно мало времени.        Звук, эхом преградивший последний взмах лопаты, я ждал услышать еще как только оказался в земле по пояс, однако он всё равно застал меня врасплох. Так звучал удар железа о что-то деревянное. Гроб.        Свет фонаря тут же нырнул в яму.        — Надо же, неглубоко закопали… Что ж, тем лучше.        От разрушающего давления земли и времени дерево подгнило и разбухло, вспарывая черную краску ошметками. Гроб оказался простым, без изысков, таким же безличным, как имя, под которым его закопали. Даже как-то… удивительно досадно? Слишком заурядно? Обыденно? Не знаю, чего я ожидал увидеть. Всё-таки он был не последним в правительстве, а уж за геройство ему точно навешали посмертных почестей — зная пристрастие волшебников к пафосности, тут могли бы быть резные узоры с посеребрёнными вставками да расшитые дорогими нитями бархатные подушки (непременно такие же дурацкие, как знаменитые кружевные вантузы). Но нет. Крышку гроба едва ли сдерживали обыкновенные гвозди с проржавелыми шляпками. Заколотили, закопали и забыли. Ничего особенного.        Кроме того, что я не ожидал этого увидеть. Никогда.        Я подавил в себе порыв протянуть руку и зачем-то смахнуть грязные комки с некогда ровной лакированной поверхности. Лишь устало сгорбился и прикрыл глаза, зная свой следующий приказ.        — Вскрывай его.        Мертвым, как правило, уже всё равно что происходит в мире живых, а трухлявым костям абсолютно без разницы, кто там их тревожит. Духам и подавно безразлично — мы периодически занимаемся осквернением могил по велению волшебников в поисках священных мощей, артефактов или просто драгоценных безделушек, которые напихивают покойным якобы с собой в загробный мир. В конце концов это не более чем очередной приказ очередного хозяина. Противиться глупо и бессмысленно. Но я почему-то опять застыл, игнорируя требование волшебника.        То, что лежит внутри этого гроба — уже не живое. Давно сгнившая плоть да высохшие кости — не то, что может пугать такого закаленного веками духа, как я. Просто гнилая оболочка, бывшая когда-то человеком.        Я не боялся, конечно нет.        Но я не хотел видеть его останки.        Я запомнил его другим: высокомерным, упрямым, вечно чем-то недовольным мальчишкой с раздутым самомнением, что придирчиво осматривал каждую черточку пентакля прежде чем сделать туда шаг. Я запомнил его писклявый первый призыв, его дрожащий, но громкий голос, нелепую кожаную куртку, великую размеров на десять, перебранку в фургоне Скволлсов и маленькую фигурку среди разрухи в Хедлхэм-Холл. Я запомнил веселящее меня негодование на паршивый номерок чешского отеля, ужасающие модные костюмы и попытки подражать великим волшебникам. Я запомнил хмурые брови, тонкие пальцы, перебирающие бесконечные бумаги в кабинете, темные волосы — короткие и длинные: аккуратно причесанные, стоящие дыбом после сна, прилизанные для светского сборища и покрытые слипшейся коркой крови и пылью. Я запомнил биение сердца в груди, ладони, сжимающие посох, сбивающий с толку поток мыслей — один на двоих. И глаза: внимательные, цепкие, когда-то блестящие жизнью, как вода, стекающая теперь по надгробному камню в бликах фонаря. Я запомнил его живым.        И теперь не хотел видеть то, что от него осталось.        Но у моего нового хозяина были на этот счет другие планы.        Следующие несколько секунд я безмолвно корчился рядом с гробом: короткие фиолетовые разряды сбили меня с ног, заставив вывернуться и шлепнуться прямо в лужу, где копошились земляные черви. Руки беспомощно стянуло за спиной, грудь выгнулась вперед, треща иллюзией одежды вместе с обликом. Упавшая там же лопата обожгла плечо железом.        Волшебник, опершись о надгробие, неспешно докурил сигару и вышвырнул ее прямо сверху. Дымящийся окурок глухо стукнулся прямо о запачканную деревянную крышку. От боли я едва не потерял сознание, но не проронил ни звука.        Пытка кончилась также внезапно, как началась.        Съежившись в ком, я рвано дышал, с трудом собирая сущность, а потом вымученно поднялся из лужи. Где-то вдали, будто вторя моей бессильной злости, зарычало небо.        — Открывай, — приказал мне хозяин.        Всё еще трясущейся от судорог рукой я покорно подобрал лопату.