А по жопе?

— Антон. Зовёт, усаживаясь на край кровати — к Антону боком, открывая идеальный обзор на благородный профиль, на откусанный нос и щёку, под густой щетиной на которой — излюбленные четыре родинки, образовывающие собой аккуратную мишень. — М-м? От горящего экрана мобильника приходится оторваться, выждать, пока сфокусируется взгляд, рассеянное внимание сконцентрируется на одной точке — на маленькой такой, слегка напряжённой, колени плотно сдвинувшей. — Объяснишь на мне правила кукол? Вопреки просьбе Шастун так и остаётся в полуразваленном состоянии нестояния-несидения — никуда не подскакивает и даже не давится киношно, услышав вопрос. Продолжает на Арсения, у которого от внезапного — на сцене бы так реагировал — стыда, по ощущениям, сейчас пар из ушей повалит, смотреть в упор — и даже не двигается, из видимого позволяя себе лишь ухмылку — самодовольную и чуть неверящую. — Шаст? — не выдерживает: поворачивает голову, частично — корпус, и хмурится. — Ну снимай штаны, ложись, хули, — жестом приглашает к себе на колени, откладывая таки телефон на тумбочку. В голосе напускное безразличие, хотя в груди и в паху медленно теплеет, заинтересованно сворачивается в животе узел, а язык самовольно скользит по губам. С дыханием тоже возникают проблемы моментально, как только Арсений, помедлив, всё же неловко забирается коленями на кровать и движется к указанному месту, — оно сбивается, не получается нормально вдохнуть и незаметно выдохнуть, но Антон умело держится — пять лет на большой сцене кое-чему, кроме импровизации, его научили, и пусть это слегка по-читерски — применять некоторые навыки в постели, но Шастуна это мало волнует. Арсений в домашнем, только вышедший из отельного душа: футболка с дурацким принтом и штаны с растянутой на талии резинкой — не держатся и оголяют поясницу — Антон только обтёртой о постельное ладонью к коже прикасается, вторую — кладёт на лопатки, гладит сквозь ткань, а той, что на пояснице — скользит к ягодицам. Щупает, хмурясь, понимает — Арс без трусов. Не то чтобы в случае с Арсением это удивительно — ни разу нет, поскольку он и на сцену умудряется выбегать в одних штанах, что для Антона решительно непонятно до сих пор — неудобно же да и постоянно переживать нужно за то, чтобы в игровом порыве не оголилось то, чему нельзя оголяться. Но это же Арсений. А это — Антон, и Антон пусть не удивляется, но шумно сглатывает, когда по изящным изгибам проводит ладонью, разглаживает ткань заношенных штанов и одними только прикосновениями Арсения обездвиживает. Кукла — живая, дышащая с перерывами, чувствующая и чувственная, эмоциональная, тёплая, периодически подрагивающая. Арсений нетерпеливо ёрзает и пыхтит. — Какие мы недовольные, — насмехается Шастун, в ответ ему — цыкают и отфыркиваются. — На сцене бы так меня готовил, — говорит, ощутимо расслабляясь и щекой укладываясь на матрас, — а не лупил без предупреждения. — Зато какое блаженное у тебя лицо каждый раз, м-м-м… Бурчит: «Ничего оно не блаженное», хотя сам же знает, что всё-таки да — Антон его эмоции всегда угадывает, даже когда Арс пытается их замаскировать и скрыть, и в утаивании смысла — ноль, но как же не повредничать? Слова тонут где-то в смятом одеяле, рука Антона — ныряет под штаны, размашисто оглаживая мягкие ягодицы, трогательно покрытые лёгким пушком, а Арсений навстречу выгибается и в улыбке прикрывает глаза, пока второй рукой Антон ненавязчиво давит ему на лопатки. Штаны стянуть полностью не получается — положение неудобное и просто лень совершать лишние телодвижения, поэтому оголяет Антон только задницу, а всё остальное — остаётся маняще прикрытым. Мягкую, в меру подтянутую, с родинками, а кожа — бледная, чуть шершавая, с золотистым отливом в тусклом свете ночника. Это красиво. И в другой вечер, более ленивый и менее сексуально напряжённый, когда сладким дымком в комнату просачивается запах взаимного влечения и заполняет каждый угол, густой тучкой собираясь над постелью, Антон бы уделил больше времени на то, чтобы округлые половинки обласкать ладонями, губами и языком, но сейчас — он гладит, надавливая, разогревает кожу, пощипывает, облизывает губы и незаметно пристраивает руку так, чтобы через пару шумных вдохов — звонкий шлепок. Тихое Арсово «блять» и его же облегчённо-довольный выдох, пока на коже расползается красный след и от мурашек топорщатся коротенькие волоски. Антон отгибается, спину от стены отрывает, чтобы в чужое лицо посмотреть, и видит то, что и хотел увидеть: Арсеньевы глаза прикрыты в блаженстве, уголки бровей чуть вскинуты вверх, а на раскрытых губах — улыбка, словно его не по жопе ударили, а ласково погладили по голове и назвали молодцом. В целом, для Арсения разницы особой и нет — что по жопе его ударь, что молодцом назови. Такой уж человек, до эмоций голодный. — Че ж ты теперь не морщишься, а, Пиздун Иваныч? — снова ерничает Шастун, вспоминая то видео, где в своих эмоциях Арс — как книга раскрытая, и настолько сильно, что даже не верится — он же тот ещё контрол-фрик, особенно когда дело касается собственного лица на публике, а в этот раз — не смог. Как, впрочем, и во все разы, когда Антон позволяет себе чуточку больше, чем можно остальным, и руки нахально распускает. — Лежит, лыбится, ща того и гляди рожа треснет, а на сцене — ну вылитый изюм. — Господи, Шастун, — вздыхает, пахом трётся о бедро, несдержанно просит, совсем уж отчаявшись, когда бёдра фиксируются крепкими пальцами: — Просто выпори меня. — Ты это, осторожнее с такими просьбами, тебе завтра ещё концерт играть — и послезавтра, кстати, тоже. — Так похуй сейчас на это, вот честно. Оттягивает момент X — (уй) — наверное, по причине фоновой боязни переборщить. Забыться и перестать контролировать, тогда как в порке и во всех околоБДСМных штуках, хоть Антон даже близко не эксперт, это — занимает далеко не последнее место по важности. Он всё же не из этого мира — не из мира наручников, красных комнат, плёток, кляпов и верёвок, размазанной по щекам спермы и слюны, слёз и охрипшего от стонов голоса — ему элементарно лень так заморачиваться, да и возраст уже, честно говоря, не тот для подобного рода экспериментов. Пытался — да; с Арсением они много чего пробовали в своем странном желании разнообразить сексуальную жизнь, хотя с ней всё и так было нормально, но каждая из практик, ими опробованная, оказывалась одноразовой — не заходило, не приносило того, что получают они от классического варианта секса, не то и не так. Он из мира, где секс с любимым человеком — это о близости, о доверии, о неторопливом, тщательном изучении его тела, о любви, в конце концов, а не о чем-то из животного, где всё на уровне инстинктов, а душевности — ноль. Но Арсений — он зажигает, как пресловутая спичка, задорно прыгнувшая в лужу бензина, и уже не замечаешь, как горишь сам, как горит чужая кожа от звучных шлепков и собственные губы — от частых облизываний. С чужих губ — неосмысленное, тихое, едва уловимое «Ещё», прячущееся за всё той же улыбкой — её хочется сцеловать. «Не останавливайся» «Шаст, правее» «Шаст» Антон бьёт раз десять — и берёт тридцатисекундную паузу, за которую позволяет отдохнуть и себе, и Арсению, чьи ягодицы — красные и горящие. Поглаживает, едва касаясь, чтобы не доставить лишнего дискомфорта и без того чувствительной коже, переворачивает ладонь тыльной стороной, не такой горячей, как внутренняя, по мере своих возможностей охлаждая и контрастами вызывая у Арса шумный вздох, нагибается и заботливо дует, как на ранку, но возбуждённый Арсений не то чтобы сильно от такой инициативы в восторге — он снова трётся пахом, перемещает свое тело так, чтобы твёрдым членом коснуться члена Антона сквозь так и не снятые штаны, бурчит что-то себе под нос… — С тобой в одном номере жить — вечно как в бане, — ёрзает, но уже не того ради, чтобы попритираться, а в отчаянных попытках скинуть с ног штаны. — Окна закрыты, жарко — пиздец, хоть на крышу проси заселить. Антон трогает чужую спину — та мокрая, и ощущается это даже сквозь ткань футболки. — Я че знал, что ты потрахаться захочешь, — и замечание, вроде, разумное, но Арсений хмуро на него зыркает и приподнимается, чтобы снять и футболку тоже. И с Антона заодно. В уголках голубых глаз — застывшие слёзы. — А когда ты по ноге меня на концерте пизданул, а я потом затирал тебе про «удары — удовольствие», у тебя ничего не щёлкнуло? Справедливо. Шастун тянет его на себя — и впервые за вечер целует, мокрым языком проталкиваясь сразу в рот, свои намерения показывая. Пользуясь случаем, Арсений пальцами юркает к Шастуновским штанам и дёргает их вместе с трусами, резинку приспуская до яиц — дальше не получается, потому что скорость реакции у Антона не настолько хорошо развита, чтобы поднимать жопу с кровати одновременно с тем, как с него снимают штаны. Но когда запоздало приходит лёгкая, но всё же боль от достаточно плотной резинки, он в чужие губы мычит и бёдра всё же вынужденно приподнимает, раздеваясь уже самостоятельно, пока Арсений самозабвенно вылизывает его рот. Ладошкой скользит по животу до паха — и пострадавшие яички гладит подушечками пальцев. Как только Арс умеет — осторожно, ласково, почти невесомо, нежно и мягко. И это настолько расходится с тем Арсом, который ещё пару минут назад тихо поскуливал и просил «ещё», выгибаясь навстречу шлёпающей ладони, что Антон даже оторваться хочет, чтобы убедиться, что перед ним — точно Арс, и никто его втихаря не подменил, но его член мягко сжимают в кольце тёплых пальцев и отросшей щетиной царапают пару дней назад бритую кожу подбородка и частично щёк — и Шастуна отпускает. — Я хочу ещё. Ногу перекидывает, почти седлает бёдра, но остаётся стоять на коленях, на Шастуновские плечи укладывая горячие ладони и членом почти утыкаясь в его солнечное сплетение. Собственными же руками Антон чуть сжимает Арсову талию, поднимает голову, чтобы в нависающее над ним лицо посмотреть, а его — внезапно чмокают в кончик носа, и в этом, на самом деле, все они — сначала грубо-грубо, с поркой и глубокими поцелуями до водопадов слюней, а потом — невинные чмоки в нос. И в грудь. Веснушчатую, с родинками и островком жидких волос по центру и чуть — на сосках. Антон на пробу шлёпает. Арсений — вздрагивает и шипит, пальцами сжимая Шастовы плечи, непроизвольно напрягается всем телом, но стоит к его ягодицам прикоснуться в успокаивающем поглаживании — тут же расслабляется и выдыхает. Раз, второй, третий — Арс мычит, закусывает губы, сжимает в тонкую линию, короткими ногтями впивается в кожу на плечах, жмурится. Четвёртый, самый звучный — пятый, чтобы потом — покраснения заглаживать, шептать поочерёдно «Тише» и «Ты молодец», подрагивающее тело обвивая одной рукой и прижимая к себе ближе, чтобы часть чужого веса перенять на себя — и Арсению было не так тяжело держаться на коленях. — Шаст, — пытается отстраниться, но Антон не сразу это понимает — и держит до последнего, не позволяя отлипнуть. — Пусти лечь, я устал. На Арсения это слабо похоже — обычно он дожимает до конца, даже когда носом уже клюёт и язык от усталости не ворочается, поэтому Антон смотрит на него непонимающе, но всё же разжимает руки — тот перелезает на свободную половину кровати, двигает Шастуна ещё ближе к краю, чтобы освободить себе больше места, и — плюхается на живот, свешивая с постели ноги и лицом оказываясь на уровне Антонового паха. Лежит, дышит, смотрит на член, тормозит и чему-то своему хмурится, вертит головой, сразу после — двигается задницей к изголовью кровати, ложась в кривую «69» и только после в собственном успокоении выдыхая и расслабляясь. Оттягивает крайнюю плоть и обнажившуюся головку берёт в рот. Шастун косит взгляд влево — туда, где очень удобно, по мнению Арсения, пристроилась жопа — вся красная, сейчас так явно контрастирующая с бледной спиной, в неровных пятнах, местами переходящих из красного в розовый. Для кого-то это, наверное, возбуждающе — видеть, как от шлепков собственных ладоней краснеет чужая кожа, оставлять этакие метки, припечатывать собственническое «Моё» и прочее, что Шастуну, может, и известно, но близко ли — вопрос. В моменте, может, и круто. Особенно, когда он слышит и видит, как кайфует Арсений — как постанывает, улыбается, блаженно закрывает глаза, просит больше и жёстче. Но между бить и гладить Шаст всё же выберет второе. Он гладит. Как только подносит руку и касается, Арс дёргается и протестующе мычит, но снова расслабляется, когда Антон — успокаивающе, мягко, осторожно: «Я просто поглажу». Гладит он тоже — успокаивающе, мягко, осторожно. Пока Арсений лениво, не щадя слюны, вылизывает его член по всей длине, посасывает яички, трётся подбородком, густой щетиной на бёдрах вызывая то щекотку, то приятные покалывания — и это внезапно кайфово. Непривычно, правда, поскольку редко Арсений отказывается от бритья на столько, что щетина превращается в бороду, но позабытые ощущения отзываются чем-то исключительно приятным в груди и в паху. И может это, конечно, странно, что кончить Антону хочется от одного только осознания, что он в постели с мужчиной — с Арсением, с бородатым и пахнущим подвыветрившимся одеколоном, но от факта не убежишь, а Антон даже и не пытается. Куда и зачем убегать, если под ладонью — по-прежнему горячие от шлепков ягодицы, а член во власти чужих губ, языка и пальцев, знающих, где потереть и где надавить, чтобы сделать хорошо? Шаст приподнимается, чтобы чмокнуть одну из ягодиц и легонько по бедру постучать в немой просьбе встать в коленно-локтевую, затем — ложится обратно и густо сплёвывает на ладонь, обхватывая Арсов член и принимаясь ему надрачивать. Медленно, отдельно лаская головку большим пальцем, вдумчиво, как обычно и делает, когда они никуда не спешат, а потом — всё быстрее и быстрее, пока Арс, прежде буквально выплюнув член изо рта, вероятно, чтобы не подавиться и случайно не прикусить, не кончает на чистое постельное. Со стоном, загнанно дыша, но всё же улыбаясь. Он стоит на четвереньках и дышит, периодически зажмуриваясь, до тех пор, пока Шаст, быстро себе додрачивая, через полминуты не утягивает его на постель — головой на подушку и кверху спиной, чтобы пораженные ягодицы не соприкасались ни с чем, что может принести хоть каплю дискомфорта. Сам ложится рядом, на бок, и со лба Арсения, мокрого и испариной покрытого, заботливо убирает растрепавшуюся и налипшую чёлку. Глаза закрыты, дыхание с каждой секундой всё спокойнее, ресницы подрагивают всё незаметнее. Антон смотрит со всей нежностью, что в нём только может найтись, и даже не пытается это скрыть. — У тебя жопа прям жёстко красная, — говорит Шаст, ещё разок пробегаясь глазами по упомянутому месту. — Может, сметаной какой-нибудь намажем или Бепантеном, я не знаю? Ты как вообще, норм? — Я норм, — зачем-то кивает, на деле — ёрзает по подушке щекой; приоткрывает глаза, Шастун ему чересчур радостно улыбается. — И похуже бывало, не помнишь, что ли? К утру должно пройти. — А если нет? — ладошку кладёт на чужую щетинистую щёку. Ощущения — кайф. — А если нет, запрёмся в номере и будем прикладывать к моей жопе ромашковые компрессы, параллельно гадая — любит/не любит. — Я и без гаданий сказать тебе могу. — Ты сегодня это показал, — красноречиво кивает себе за спину. — Типа «шлёпает по жопе — значит любит»? В ответ — молчит. Вынуждает улечься на спину и закидывает ногу на бедро, сгибая ту в колене, руку — на грудь, а носом тычется куда-то в ухо, завоевывая сразу всю территорию и лишая Антона всякой возможности выбраться. Не то чтобы он хотел. Но. Он всё же позволяет себе пошевелиться и удобно пристроившегося Арсения потревожить — нагибается к его лицу и дышит намекающе-недовольно, когда тот остаётся просто лежать, а как только его понимают и тоже поднимают голову — с той же нежностью, с которой и смотрел минутой ранее, целует чуть распухшие губы, лицом в лицо чуть ли не вжимаясь, чтобы заодно колючую щетину на полугладкой коже ощутить. Кайф. — Слушай, — отрывается Арс, заглядывая задумчиво в глаза. — Я то видео так и не посмотрел, но ты мне скажи, там правда по лицу всё читается? — О-о-о да-а-а, — тянет, довольно лыбясь. — Ты пиздец потрескался, только застонать тебе не хватало для полноты картины. — В целом, если бы ты пизданул меня по ляжке, я не уверен, что смог бы себя сдержать. «Ты ж мой фетишист» тонет в чужих волосах — Арс, устав держать голову чуть на весу, опускается на плечо, а Антон привычно зарывается в тёмную макушку носом, воздух меняя на запах Арсеньевых волос. Ладонь побаливает и слегка горит, а где-то на плечах бледнеют полумесяцы от Арсовых ногтей, оставивших свои следы на коже, как Антоновы ладони — на его ягодицах, и если Антона попросят перечислить самые интимные на свете вещи, он, может, и не расскажет, но точно вспомнит, потому что — секс оставил на них отпечатки. Видимые, осязаемые, слегка болючие, но одновременно приятные и желанные. И всё ж таки в случае с Антоном правильнее будет не «шлёпает — значит любит», а «гладит — значит любит», потому что заглаживать покрасневшие места ему нравится куда больше — и сейчас он этим и занимается, параллельно целуя Арса в макушку и слушая его размеренное дыхание. Спокойно.