white mysterious forest

       Всё в округе замерло в ожидании чего-то. Ветер не выл среди деревьев, молчали птицы. Был слышен лишь треск чего-то горящего, и этот звук становился громче с каждой пройденной ступенькой. Осаму и правда не знал, что им движет в этот момент: беспокойство или же простое любопытство. Уже не раз он добавляет себе лишних проблем, ведясь на это непонятное чувство внутри, которое двигает его вперёд. Желания знать всё в нём не было, ведь не всегда это ведёт к чему-то хорошему. Когда имеешь ответы на все вопросы, жизнь постепенно угасает и становится такой серой, какой её в данный момент видит парень. Будни тянулись бесцветной чередой и погружали его в неминуемую тьму, которая сгущалась над ним. И только сейчас Дазай не думал о том, что может пожалеть, ведь за какие-то мгновения серый мир начал обретать новые доселе не виданные краски. Рыжие яркие оттенки смешивались с холодными тёмными зелёными. Белые больше не казались такими однообразными, они так же были цветными. В любом случае, делать ему и так нечего. Он заблудился, а это место хотя бы знает. Знает, что в нём есть кто-то яркий, пускай это и злой ёкай.        Ступенька за ступенькой. В поле зрения попадает наконец крыша храма, которая горела. Точнее, полыхал огнём весь Хайдэн, а уже с него огонь переползал на главный павильон. Горел и сямусё, места для омовения рук, майдоно. Вот почему шатен не заметил этих сооружений в первый визит — они попросту сгорели дотла. Стоп, что?! В голове вновь прокрутилась эта мысль, а его глаза округлились, стоило дойти до тамагаки. Дазай резко дёрнулся в сторону, прячась за оградой в кусты. Нет, этого не может быть! Проморгавшись несколько раз, он посмотрел между деревянных прутьев на территорию святилища. Ему не показалось… Там, где сегодня шатен был в окружении белых хиганбан, стоит неизвестный ему «кто-то» среди простого сада, земля которого была усыпана не снегом, а просто белыми камнями. Он был одет в белоснежное хаори, расписанное красными узорами, похожими на языки пламени, тёмно-бордовую юкату и черное хакаму. И только по рыжим волоса да по таким же двум хвостам с белыми кончиками, он смог разузнать в этом парне Чую. Осаму сразу и не узнал, слишком много одежды для того, кто предстал перед ним в их первую встречу голышом. Но была ещё одна схожесть — глаза. Да, такие же голубые, но в них была та самая невыносимая боль вперемешку со злостью, которую он уже видел. Даже с такого расстояния студент смог заметить это и был готов пойти к своему знакомому, но тут он вновь замечает тех, из-за кого до сих пор прятался за оградой.       Перед рыжим стояло несколько человек, но все они молчали. Ближе всех к Чуе стоял высокий и тёмноволосый мужчина, смотря на ёкая мёртвым взглядом, от которого по телу шатена пробежались мурашки. Незнакомец был одет в тёмное, как и его волосы, одеяние, украшенное тёмно-красными верёвками и пыльно-фиолетовыми узорами ручной работы, похожими на громовые раскаты. Кожа мужчины была бледна, осанка пряма, а кисти рук скрыты в рукавах. Он был явно не человеком, скорее каким-то духом, или того хуже — божеством. Его человеческое обличие внушало страх и одновременное уважение, из-за чего волей не волей ощущаешь себя ничтожным смертным.       Рядом с ним стояла прекрасная женщина с длинными волосами, по цвету напоминающие ему персик в самом соку. Кожа девы была чиста и бела, на её фоне рубиновые глаза и красноватая подводка смотрелись ещё ярче. Само её одеяние говорило о высоком статусе: кимоно было расшито золотыми нитями и сделано из дорогих тканей, а в волосах блестели искусно сделанные украшения. Весь её образ казался одним сплошным сокровищем, которого более сыскать не получиться. Дазай клянётся, будь у него возможность, он бы обязательно запечатлел эту красоту на плёнке, ведь помимо внешности, сумел заметить ту самую благородную печаль, коей никогда не встречал в жизни, лишь в книгах. Прекрасная дева смотрела в сторону и слегка покусывала губы, словно переживала и злилась одновременно, при этом в её белоснежных кистях то и дело сжимался веер, который она никуда не могла деть, да и не хотела.        За ней скрывалась девушка, не менее прекрасна внешне, но её эмоции разились с предыдущей. Она еле стояла на своих ногах, сжимая в руках ткань одежд рыжеволосой девы, которая то и дело подхватывала изнеможённую и убитую горем, помогая держаться на ногах. Хриплый голос темноволосой доносился до оград, заставляя сердце сжаться от проникнувшей в тело невыносимой боли. Сколько та кричала? Долго ли роняет слёзы, что обжигают покрасневшие щёки? Болят ли её обожженные руки, которыми она продолжает сжимать ткань, лишь бы не упасть на пыльную землю? Дазай видит, как той страшно поднять взгляд и снова увидеть огненного зверя, что поглощает деревянные постройки. В какой-то момент девушка всё же падает на колени и зажимает уши, лишь бы не слышать треска горящего дерева, при этом с новой силой начиная реветь, как подбитый зверь, у которого внутри всё истекает кровью. Наблюдая, шатен мог сказать лишь одно: эти слёзы не вызывали отвращения в его душе, хоть он воистину те ненавидел. Её горе почему-то казалось ему знакомым и впервые за долгое время трогало и заставляло тело дрожать. Слёзы утраты, такие горькие и горячие из-за внутреннего пожара ненависти и злости прежде всего к себе, а уже после к настоящей причине горя. Печаль этой девушки заставила его сердце пропустить неожиданный удар сочувствия. Пальцы неосознанно сжали свитер на груди. Он чувствовал, как его сердце бьётся и как тяжело становиться дышать. Нет, сейчас не время поддаваться эмоциям и вспоминать старое. Осаму стоило больших усилий прийти вновь в себя и восстановить прежний ритм.       Все они чего-то ждали в мучительной тишине, в которой было прекрасно слышно трещание горевшего дерева. И это молчание явно давило на его знакомого, раз тот в скором времени поднял взгляд на мужчину и заговорил негромко.        — Мори-сан, я-…        — Молчи, и будь добр, забудь моё имя. Сейчас не тот случай, чтобы ты так ко мне обращался, так вспомни же наконец, кем являешься ты, а кем я, прежде, чем состоится суд, — рыжего сразу же перебил до мурашек спокойный, но зловещий голос мужчины. — Что-то он задерживается… — добавил уже более задумчиво тот, а после вздохнул.        — Ты и сам знаешь причину его задержки, Сусаноо. Сейчас нелёгкие времена, поэтому то, что он появиться здесь, уже будет чудом, — Осаму переводит взгляд с мужчины на прекрасную деву, чей голос, пускай и злой, казался таким приятным и нежным, что он хотел бы его записать и слушать долгие часы напролёт. Он представил, как она поёт, и эта песня летит легко по ветру, доносясь до дальних и высоких гор.        — Ну или же проклятием для кого-то, — послышался теперь и грозный голос девушки позади, которая наконец утёрла свои слёзы и смотрела на Чую, как на врага, желая того убить. К сожалению, Дазаю было неизвестно, кто же эти существа, но, лишь услышав этот небольшой разговор, он понял две вещи: они сильнее и очень сейчас злы. Догадаться из-за чего не сложно, как и кто виновник. Неужели шатен попал в прошлое и застал последние минуты жизни его знакомого? Всё, как в легенде, вот только, что здесь забыли другие? В его голове столько мыслей, но реальность снова даёт ему новую пищу для раздумий, как только на территории святилища появляется яркий свет и исчезает. Кажется, появился наконец тот, кого так долго ждали другие. Им оказался мужчина пожилых лет, хоть по нему это и не скажешь, если не брать во внимание седину. Выглядел он грозно, величественно и воистину воинственно в военном обмундировании, испачканном кровью.       Незнакомец шёл неторопливо, подходя сквозь других прямиком к Чуе, который, по-видимому, был весьма удивлён чужому появлению, даже не предполагая, что появиться может именно этот воин. Студент слегка сощурился, чтобы попытаться рассмотреть его лицо, на котором разглядел не ужас, даже не страх перед неизбежным, а… вину? Кажется, тот полностью осознавал, что сделал и за что получит, но был ли к этому готов?        — Наконец-то, а то уже хотели посылать кого-то за тобой, мало ли, что по дороге случилось с твоим сердцем, — саркастично проговорил тёмноволосый мужчина не без улыбки, вот только та моментально пропадает. Всё же ситуация была куда серьёзней, но момента съязвить тот явно не хотел упускать. Появившийся лишь тактично промолчал, пропуская чужие слова мимо ушей. Он смотрел прямо на виновника.        — Некомата Чуя Накахара, полагаю, — весьма спокойно начал прибывший, а после посмотрел на полыхающий храм, ненадолго задерживая на нём взгляд и возвращая обратно. — Ты осознаёшь свою вину и понимаешь, за что мы тебя будем судить?        — За то, что я не уследил и не смог остановить восставших людишек, тем самым позволив уничтожить это место, — коротко ответил рыжий, посмотрев наконец в ответ в глаза собеседника.        — Как ты мог влюбиться в человека?! — не выдержала тёмноволосая девушка и наконец вышла вперёд, но её вовремя успели удержать прекрасные руки девы. Она была в ярости. — Из-за твоих чувств, которых ты вообще не должен испытывать, мои подданные пострадали! Пострадала моя земля! Мой храм, а не твой! Все люди коварны, ты сам знаешь, но какого-то хрена повёлся за этой дурой! — она не выдержала, выдернула руку и моментально оказалась рядом с ёкаем, ударив того кулаком по лицу, что тот даже слегка пошатнулся. Осаму невольно потёр свою щёку и сморщился. — Как ты мог?! Я назначила тебя хранителем и дала тебе всё самое ценное, а ты…ты! — её следующий удар остановил седовласый мужчина, сжав кулак прежде, чем тот ударит.        — Хватит, Акико. Я понимаю твою обиду и горе, но мы здесь не за этим собрались, — девушка лишь с силой стиснула зубы, но перечить не стала, отходя назад на пару шагов. Мужчина замолчал, словно обдумывая что-то, а после продолжил: — Ты сам понимаешь, что твой поступок причинил огромный ущерб. Чувства свойственны людям, но никак не ёкаям. Они губят и сводят с ума, толкая на очень…глупые вещи, порой даже на безрассудные. Именно поэтому вы появляетесь такими: бездушными, злыми и мстящими. Будь у всех злых духов чувства, они бы не совершали своих злодеяний, а равновесие бы нарушилось. Так заведено. Твои чувства тебя губят, даже сейчас, я уверен, её удар не сравниться с той болью, которую ты испытываешь внутри себя. Именно поэтому я придумал соответствующее наказание, с которым, надеюсь, другие согласятся и посчитают справедливым. Готов ли ты его принять, или же предпо-…        — Я понесу наказание, каким бы оно не было, великий Хатиман. Я хочу искупить свою вину перед госпожой Инари за то, что не смог должным образом защитить её святилище. Поэтому, я приму любое ваше решение, — чужой непоколебимый ответ вызвало у мужчины лишь какую-то грустную полуулыбку, которая тут же исчезла. Эти существа явно были знакомы с его рыжим другом достаточно близко, раз у них была подобная реакция. Даже тот тёмноволосый жуткий мужчина смотрел сейчас как-то иначе, что уж говорить о прекрасной незнакомке, которая скрыла пол своего лица за рукавом кимано, пытаясь сдержать подступившие слёзы. А говорят, что ничего не должны чувствовать. Видно у богов свои правила, позволяющие им даже такое.        — Хорошо, — тяжело вздохнув, мужчина вытянул руку вперёд и начал в воздухе выводить символы, пока те не засветились алым и не превратились в бумагу, с написанным на нём проклятьем. — За твои деяния, я — Хатиман, один из верховных богов или же среди своих собратьев названный Фукудзава Юкичи — проклинаю тебя. Твои чувства, что повлекли за собой необратимые последствия, всю твою боль, я запечатываю в тебе на веки, как и воспоминания этого дня, — он прикрепляет лист к чужому лбу и тот исчезает, словно впитываясь в чужое сознание и тело. Дазай видит, как Накахара дрожит, но стоит. Стоит непоколебимо, стиснув зубы и терпит то, что происходит с его телом внутри. Парень лишь слегка сгибается, опираясь под конец руками о свои колени, тяжело дыша. Оставалось лишь догадываться, что происходило с рыжим в этот момент, ведь Осаму даже не мог представить степень боли, которую сам терпеть не мог, и был уверен, что будь на месте своего нового знакомого, он вряд ли бы подобное вытерпел. Хотя, стоит сказать, что студент бы не был на его месте, по той простой причине, что не допустил бы такого, за что его можно было бы так наказать.        — Теперь, где бы ты ни был, что бы ты ни делал, ты будешь чувствовать всё то, что сегодня пережил. Ты не сможешь забыть и как-то притупить свою боль, как и влюбиться вновь. Ты будешь мучиться, но твоё существование будет продолжаться. А теперь, вынужден с тобой проститься, Чуя-кун, — мужчина нагнулся к тому и что-то прошептал, а после выпрямился и повернулся к другим. — Думаю, вам тоже пора вернуться к своим обязанностям. Делать здесь больше нечего, — вздохнув, он в последний раз взглянул на некомата и просто исчез, как и другие, так не уронив и слова на прощанье. Стоило Накахаре очутиться в одиночестве, как он просто падает на колени, зарываясь своими острыми ногтями в землю и всё же кричит. Так громко и болезненно, что у наблюдающего стынет кровь в жилах. Он чувствует чужую боль, злость, обиду и отчаянье в голосе. Рыжий кричит, пока просто не кончаются силы и он постепенно не смолкает, ударив кулаком по земле.        Дазай пребывал в довольно большом шоке. Во-первых, всё происходящее вызывало море вопросов, на которые ему никто не даст ответы. Во-вторых, есть небольшая несостыковочка, которая лишь прибавляла вопросы к уже имеющимся. Происходящее в край не соответствовало легенде, ведь рыжий по итогу должен был умереть, а не скитаться с огромным грузом на душе по свету, как завещал бог. Чуя, опять же по легенде, привязан к этому месту, да и сам он упоминал это в порыве. В-третьих, Осаму не понимал теперь, что же ему делать. Пойти к разбитому ёкаю успокаивать, со словами: « Хей, всё хорошо, жизнь тлен, но ты справишься, крепись?». Так себе идейка, так ещё его могут запросто сожрать за такое. Где гарантия того, что его вообще помнят, если, по его теории, которую он успел во время просмотра сия шоу обдумать, сейчас происходят события до их встречи? Да, принять то, что ты каким-то чудом оказался в прошлом было сложно, но другой теории у шатена не было. Ну, кроме ещё одной, где он в конец сошёл сума и теперь видит подобные галлюцинации. Проблема в том, что он ощущает жар пламени, ощущает ветер и чувствует ещё много чего. В голове не укладывалось то, что это лишь выдумка. Хотя…может он и вовсе уже умер, раз видит такое? Тогда в какой конкретно момент? Где его тело?        Погрузившись полностью в свои размышления, парень даже не замечает резкого холода. Вся зелень в округе, как и тории, покрывается тонкой корочкой инея, и ныне зелёная поляна, превращается в белоснежное и хрупкое поле. Осаму замечает это только тогда, когда слышит со стороны лестницы чьи-то шаги и тихий мелодичный женский голосок. Он испуганно прячется за стволом ближайшего дерева, которое успело уже покрыться тонким слоем льда, задерживая дыхания на несколько секунд, и после аккуратно выглядывает. По ступеням шла девушка. Её одеяние было полностью соткано из серебряных тканей, а кожа была белоснежной, как глаза и даже волосы были не привычного чёрного оттенка, а светлыми. Незнакомка шла гордо подняв голову и напевала мелодию, похожую на завывание ветра во время ужасной метели. Вместе с её голосом шествовал за ней и жуткий ветер, который начал колыхать языки пламя. По коже студента табором пробежались мурашки, толи от леденящего душу голоса девушки, толи от настоящего мороза, который постиг и накрыл теперь его с головой. Незнакомка шла медленно, пока не осталось буквально 10 ступеней до конца, которые она пробежала, смолкнув. Она внезапно заторопилась и достаточно быстро преодолела расстояние от ворот до Чуи, который наконец поднял голову, смотря удивлённо на девушку. Шатен почувствовал что-то неладное, стоило незнакомке обнять на лету ёкая. Его брови как-то сами поползли к переносице, а всё внимание было сосредоточенно на этих двоих.        «Кто это?» — невольно задавался вопросом Дазай, рассматривая лицо рыжего, стараясь понять его состояние и реакцию. Не рычит, не сердиться, даже не пытается избежать чужих прикосновений. Наоборот тот спокоен, даже старается ближе к той прижаться, опустив свои уши к макушке. На мгновение, студенту показалось, что он увидел слёзы на его щеках. Девушка же ласково водила ладонью по рыжим волосам, что-то шепча тягучим нежным ледяным голоском, пока Накахара не успокоился и не постарался отстранился.        — Сильно болит, Чу-тян? — она аккуратно снимает чужое хаори, не давая далеко от себя отстраниться, а следом верхнюю часть кимоно, касаясь своими пальцами спины. Наконец Осаму видит то, что терпел демон… Те символы, что ранее он уже успел немного разглядеть на спине в первую встречу. Оказывается, это не просто тату, а печать, как он сразу не догадался… По чужой спине стекала кровь, окрашивая одежду в более тёмный цвет, чем он был до этого. Девушка покачала головой и провела ладонью по спине, заставляя Чую вздрогнуть, но после внезапно расслабиться, словно вся боль в один миг ушла, но то был обман. Душевную боль не исцелишь простым касанием. Девушка водила белоснежной ручкой вверх и вниз, заставляя кровь постепенно остановиться, а после и вовсе исчезнуть.        — Спасибо, но ты не обязана мне помогать, Юки… Тебе стоит уйти, — послышался тихий хриплый голос Накахары, который, собрав свои силы, всё же поднял голову с чужого плеча и отстранился. Его взгляд направлен на горящий храм, который вот-вот весь сгорит и рухнет, оставив лишь после себя горстку пепла.        — Я не они, Чуя. Я не брошу тебя сейчас в таком состоянии, — она нежно улыбнулась и одним плавным движением коснулась щеки, огладила, а после убрала рыжую прядь за мягкое ухо, которого не забыла коснуться пальцами, заставив их обладателя вздрогнуть и потупить взгляд. Названная ранее Юки внезапно встала с колен, всё так же кротко улыбаясь, и оглянулась.        — Стоит изменить немного обстановку, не думаешь? — девушка плавно прячет руку в рукав своего кимоно, а после одним резким, но не менее красивым, движением вновь показывает её и поднимает ввысь. В своих тонких пальцах она держала что-то невидимое, но безумно холодное, ведь, стоило ей обернуться вокруг себя и отпустить это «что-то», как вся поляна внезапно окрасилась в белые цвета, а огонь и вовсе погас. Через секунды с неба пошёл легкий пушистый снег, покрывая сгоревшие постройки холодным одеялом. Шатен с большим удивлением наблюдал за происходящим, ощущая безумный холод, из-за чего пришлось обнять себя и продолжать наблюдать. Ему не нравилась эта дама, её холодная атмосфера не внушала ничего хорошего, но этот злой котёнок ей слепо верил, смотря на ту такими чистыми глазами, хоть они и были полны болью, но этот жест явно дал небольшую передышку.        Девушка протянула свою руку Чуе, помогая подняться с колен и отряхнуться от снега, что начинал липнуть к его волосам.        — Вот и всё. Теперь это место не сгорит дотла. И не смотри на меня так печально, Чу-тян, — миловидная улыбка так и не исчезла с её лица.        — Юки, я правда тебе благодарен, но тебе-… — рыжий не успевает опомниться, как ощущает неприятную боль в районе груди. Осаму смотрит на происходящие хмурым, нежели удивлённым взглядом, лишь внезапно вздрагивая, стоило блеснуть острому лезвию в руке девушке. Она вонзила клинок точно в чужое сердце и, не щадя, провернула тот, всё так же спокойно смотря в голубые глаза напротив.        — Я знаю, что ты благодарен мне, о милый Чуя. Ведь теперь ты сможешь остаться в этом месте навечно. Будешь вспоминать первую встречу с этой земной, первый поцелуй и то, как она тебя предала, — её холодный сладкий голосок лился, словно яд, в чужие уши, пока она медленно не вывела оружие из чужой груди. Ёкай сразу же отпрыгнул от той назад, падая на снег и прижимая руку к своей ране.        — Видишь ли, они были правы. Нам нельзя что-то чувствовать, ведь эти чувства порой толкают нас на очень безумные поступки. Ты полюбил человека, а я тебя. Теперь же страдаем мы оба. И не смотри на меня так, Чу-тян. Это лишь моя месть, и не более. Мои чувства пройдут, а вот твои — нет. Я лишь дополнила к приговору того старика один пункт, не более, — она шагала по снегу к Накахаре, вновь гордо подняв свою голову, а после склонилась перед демоном и оставила холодный поцелуй на чужом лбу, как на покойнике, прежде, чем забраться своей рукой через рану в чужую грудь и достать сердце. Такое чёрное, и одновременно горящее красным огнём. Оно билось, пока Юки не сжала его в руке. Рыжий демон словно застыл и лишь и мог, что издавать немые и хриплые крики. По белоснежной руке потекла кровь, которая испачкала рукав её серебряного кимоно и снег. Кап. Кап. Красные лужицы сразу же пропадали, словно земля впитывала ту, как губка, пока из-под пороши не просочились один за другим ростки, превращающиеся в цветы. Секунды спустя только что появившиеся бутоны раскрылись, и заставили девушку вздрогнуть и с удивлением наблюдать за белоснежным окрасом ликориса. Один за другим цветки распускались и покрывали бывший сад молочным полем аж до самой лестницы.        — Так ты… Боже, какой же ты глупец! Ты любил её так чисто и невинно, что твоя дьявольская тёмная душа окрасилась в белый! Ты так ничтожен, — девушка явно была растеряна и зла, она ждала другого. Обида и ревность оковали её и поглотили полностью. У шатена сжалось сердце, когда он увидел, как в порыве некого безумия божество вырывает чужое и, сжимая то, направляется к выходу. Здесь ей делать больше нечего.        — Даже забрав моё сердце, ты не заберёшь той любви, которая у меня была к другой… — прошептал ей вслед Накахара, который еле-еле находился в сознании, и слегка улыбнулся. Кажется, тот не чувствовал ничего. В его глазах всё так же будет печаль, даже если его сердце теперь у другой. Провожая Юки-онна взглядом, ёкай окончательно падает на землю в царство холода и белоснежных ядовитых цветов. Снег замирает прямо в воздухе, как и дыхание Осаму. Неужели…это конец?        То, что он увидел, разилось с легендой, но от этого легче не становилось. Правда оказалась куда больнее и неприятнее, чем ранее казалось. Парень был в растерянности. Он не знал, что ему делать и о чём думать, как вдруг, один малейший просчёт, и теперь дельце у него появилось — сбежать. Сделав неосторожный шаг назад, студент ступает на замерзшую ветку, что с треском ломается. Тихо ругнувшись себе под нос, его взгляд сквозь листву сталкивается с чужим ледяным и безумным. Увлёкшись своими мыслями, он вовсе позабыл о убийце, который уходил с места своего преступления. Не проходит и секунды, как Дазай срывается с места под голос в своей голове, который безостановочно кричит ему: «Беги!».        И вот опять его дыхание сбивается к чёрту, а сердце бешено бьёт по вискам. В горле ком, который ему с трудом удаётся выталкивать при выдохе. Осаму бежит. Плевать куда, лишь бы не попасться к этой обезумевшей и не стать следующей жертвой. Шатен слышит позади шорох и чувствует ледяное дыхание смерти, словно сейчас его вот-вот нагонят и схватят в свои холодные, как у мертвеца, руки. Какое-то чувство внутри не позволяло ему останавливаться. Впервые в нём — в человеке, который пытается умереть — заиграло чувство самосохранения. Он впервые не хотел умирать, хотел вернуться и хоть что-то сделать. Но зачем? Дазай не знает. И тут нога за что-то цепляется, а он летит вперёд с небольшого холма, падая на землю и скатываясь вниз. Неприятная боль прошибает его в районе груди, а после резкая в голове и внезапная темнота. Он только и помнит запах ели, густой туман и проклятое дерево, в которое так красиво вписался лбом.       Кажется, он умер. Забавно наконец получить то, что хотел тогда, когда тебе это не особо и нужно. Это как подарить подарок на новый год спустя пол года, со словами: « Вот, теперь ты заслужил». А этот игрушечный пистолет тебе уже не нужен, ведь ты теперь хочешь что-то другое. В случае Осаму, он хотел жить. Зачем? И правда. Кому он будет нужен там, откуда он пришёл в этот лес? Ни настоящих друзей, ни девушки, ни любящих родителей. Его мать может и расстроиться, из-за того, что придётся тратить деньги на похороны сына-идиота, но после смирится. Сколько фальшивых слёз будет пролито в учебном заведении. Эти люди его запомнили, как… Как? — Одногрупник, отличный шутник, бессердечный человек, умник группы. — И всё? — Всё. Эти люди не знал его. Никто не знал и не хотел знать, ведь такой, какой он есть, он никому не нужен. Разве кто-то способен его понять? Понять его суть, его проблему? Даже психиатр только и сделал, что выдал таблетки, после их недолгого разговора, в котором Осаму успел того унизить и рассказать правду чужой профнепригодности. Он пытался себя починить, пытался стать таким, как все, чтобы его приняли. Но у него не получилось. Неся за собой одно проклятье за другим, Дазай потерял того, кто и правда, кажется, смог его понять. Помог сделать глоток свежего воздуха и начать смотреть на мир по-другому, но не довёл до конца. Шатен сбился на середине пути, потерялся, и не знал, куда дальше идти. Он застрял. Погряз в пучине и захотел вернуться обратно, но потерял дорогу даже туда. Осаму так и остался на границе, не сумев ни вернуться, ни перейти ту. Подвешенное состояние, которое тревожило его в последние месяцы сильнее и сильнее. А он лишь болтался, как маятник часов. Тик-так. Тик-так. Часы идут, время тоже. Его забудут, пройдут мимо. Никто не будет помнить о нём таком, какой он есть на самом деле. Ох, ему бы хотелось только одного. Такого странного и смешного, но правда приятного. Ему бы хотелось, чтобы на его могилу принес его альбом и цветы тот, для кого он был важен. Важен не как какой-то человек, а чтобы…чтобы он значил в чьей-то жизни хотя бы что-то. И это «что-то» было очень важным. Не обязательно большим, пускай даже одно слово или действие, но оно правда бы заставило человека передумать. Причём, нет, не в худшую сторону, а чтобы…чтобы это «что-то» поменяло жизнь к лучшему. А то неприятность за неприятностью, хах… Неужели, так и выглядит смирение? Смирение с тем, что ты ничего не сможешь сделать и воскреснуть. Ожив, что бы он сделал? Пошёл бы обратно в лес к тому, кто его чуть не сожрал, чтобы просто выслушать? — Да. Непривычное занятие, но он бы сходил, чтобы узнать, почему этот демон полюбил и почему не избежал наказания. Осаму чувствовал, что тот мог это сделать, но не сделал. Как же сейчас глупо размышлять о том, что мог бы сделать. Время ушло, шансы пропиты. Так нелепо закончилась одна жизнь, загасла ещё одна свеча, которая даже не дошла до середины, сгорев в начале. Или…нет? Если он сейчас может рассуждать, не значит ли, что его мозг ещё в рабочем состоянии и просто спит? Отдыхает от потрясений, которые он успел увидеть. Если это так, то он сможет раскрыть глаза и увидеть это проклятое дерево, которое он готов спилить. А если так оно и будет, то что ему делать? Если сможет раскрыть глаза и понять, что жив? Интересно же задумываться о многом и жалеть о несделанном лишь в последние минуты жизни, а потом, по случаю внезапного воскрешения плевать на собственные выводы и продолжать проживать свою ничтожную жизнь так же. Может, если получится раскрыть глаза, то попробовать начать жить по новому, Осаму? Стереть все прошлые сохранение и историю, чтобы пройти заново через всё. Попробовать найти ещё одного человека и ему раскрыться? Эта грёбанная игра в рулетку, он так не может. Чтобы подсластить себе ставку, он обещает самому себе сдружиться и открыться тому, кого первым увидит при пробуждении! Нет…слишком банально, не думаешь, Дазай? Вот-вот. Что, если поступить иначе, и назвать другое число? К примеру…семь! Да, нету счастливого числа, но это симпатичное и очень даже приятное. Что ж, жди седьмой встречный, тебя ждёт, ух, какая нелёгкая учесть, ведь тебе придётся узнать меня поближе! Осталось лишь раскрыть глаза. На счёт семь? Хах, а пускай. Раз, два, три…

***

       Осаму раскрыл глаза и сразу же те закрыл, пожалев обо всём на свете. Яркий свет из окна падал прямо на лицо, из-за чего отвыкшие глаза заболели, а следом за ними голова, грудь и грёбаная нога. Боже, ну за что это ему всё? С минуты он успел пожалеть в голове, что решился на такую ставку, ведь он жив, а значит обещание надо будет выполнять в любом случе. Вздохнув, Дазай приоткрыл сначала неуверенно один глаз, изучая обстановку. Тут же раскрылся в удивлении и второй глаз.        « Где это я?» — пронеслось в его голове, пока он осматривал стену. Рискнув своим зрением, шатен с горем пополам переворачивается на другой бок и видит не окно, как он мог раньше подумать, а просто незакрытую до конца сёдзи. Сквозь щель в комнату попадали лучи дневного солнца, а если привыкнуть, то можно разглядеть красивый сад и… людей? Они больше походили на служителей храма, которые сейчас занимались уборкой. В дали виднеется красное, словно новое, тории, такое знакомое… Боже, неужели! Дазай слишком резко садится и жалеет об этом, издавая шипящие звуки, ведь тело пронзает острая боль, исходящая из груди. Только сейчас он замечает на себе тёмно-синюю юкату, бинты на груди и руке, а так же, кажется, на голове… Осаму не понимает, где его вещи, поэтому начинает осматривать комнату, но рюкзак не был найден, как и фотоаппарат. Зато на шум наконец кто-то пришёл. Фусума отодвигается в сторону, и в комнату входит девушка, приветливо улыбаясь. Видно, убедившись, что он проснулся, она что-то сказала проходящей мимо мико, и та убежала, а вот она зашла. Одета девушка была в алые хакама и белое хаори. Дазай замер в ожидании, пока незнакомка не подошла ближе и не села на свои колени, прежде поклонившись.        — Где я? — спросил студент, смотря в чужие глаза. Сейчас для него это было куда важнее чужого имени и других подробностей.        — Вы на территории великого храма богини Инари.