Никто не говорил про дочерей

— Не кури на меня, сколько раз говорить? — Кьяра отстраняется от Миры сразу же после того, как девушка вставляет в рот сигарету. Нехотя, но отстраняется, потому что дома пахнуть дымом – равносильно преступлению. На улице холодно, хотя на дворе уже март. Обгаженный собаками снег представляет из себя непонятную слякоть на дороге, воздух слишком влажный от недо-дождя и серое небо, как обычно, хмурится над жителями Питера. Да и хер тогда с ним. Девушки сидят на лавочке возле подъезда к одной из многоэтажек. — Как родители? — тихо спрашивает Мира, сжимая руки в замок до белых костяшек. Интересуется, хотя знает, что навряд ли услышит что-то хорошее. — Ну, теперь я хожу в воскреску, мне угрожали, что расскажут бабке с дедом в деревне, и летом я поеду к ним на “перевоспитание”. Но возможно об этом забудут. Хотели запретить гулять, но тут папа вмешался, — — А он за тебя? — Я уже не знаю, — Попова говорит настолько грустно-похуистично, насколько это возможно. — Сначала думала, что он меня вообще убьет, но последнее время что-то поменялось. Девушки молчат. Мира прикладывается губами к сигарете и наконец убирает зажигалку в карман. — Пиздец, — досадливо тянет Кьяра, а девушка смотрит на нее и удивленно вскидывает брови. Впервые “графиня” ругается матом. А как же чистый священный русский язык и прочая чухня? — Не переживай ты так, — Шастун берет бледную от холода руку девушки и пытается согреть в своей. — Прорвемся как-нибудь. Зато батюшку больше не хотят пригласить, уже неплохо. Мира ловит на себе взгляд по типу “издеваешься?” и мысленно хлопает себя по лицу. — А ты как? — наконец спрашивает Кьяра. — Да все хорошо. Мать поорала на меня, пришел папа, она поорала на него и все в такой семейной обстановке легли спать, — Мира улыбается, в надежде развеселить ее, а Кьяра выдавливает из себя что-то наподобие усмешки. Ей этого достаточно, учитывая то, что радоваться нечему совсем. — Удочерите меня пожалуйста, — в шутку просит Кьяра и тянется к сигарете, чтобы затянуться. — Храни боже твоего отца. — Папа тоже не подарок. Кьяра поперхивается дымом, кашляет и смеется. — Поживи с моим недельку. Он странный в последнее время. Наверное, это из-за меня. — Как именно странный? — Как будто мертвый. — Твой батя – дед инсайд. — Точнее не скажешь. Девушки весело проводят время вместе. Кьяра флиртует и смеется до боли в щеках, ее глаза полны отчаянной радостью. Красивые места в Питере — все, где есть Мира. Она готова поклясться, что почти любит ее. Мира смотрит на нее и не понимает — как можно выжить в такой семье. — “И здорово, что не понимаешь,” — внутренний голос говорит голосом Поповой, и девушка соглашается с этими словами, потому что ее убедили, что это так. Мира хотела бы спросить, как папа работал с Арсением, но почему-то знает, что он увернется от ответа. Когда долгий и утомительный день клонится к вечеру, закат окрасил город в брусничный цвет и ощутимо веет прохладой, приходит время расходиться. Шастун напоследок хватает Попову за запястья, но та болезненно морщится. Оправдываясь тем, то она уже опаздывает, Кьяра убегает от вопросов по поводу ее рук. В тот день домой она не приходит. *** Антон слышит мелодию звонка и смотрит на телефон. Ну нихрена себе, второй раз за месяц. Он как раз хотел ему набрать. — Перед тем, как ты начнешь говорить что-то про содом, которым “страдает” и твоя дочь тоже, я хочу поговорить с тобой на другую тему. Арсений, — это имя, а точнее его полная форма, снова режет слух обеим сторонам, и кажется такой формальностью. Антон думает, что взял разговор в свои руки, и лицо у него принимает расслабленный и уверенный вид, но это ненадолго. — Где Кьяра?