Никто не говорил про дочерей

… — Почему “Импровизация” перестала интересовать людей? Твое мнение. — Кроме всего прочего, нас самих в какой-то момент перестало цеплять так, как цепляло раньше. Ну, в общем, прошла любовь – завяли помидоры. — Что происходит сейчас? В интернете гуляют твои фотографии с Арсением Поповым, бывшим коллегой. Что вас связывает сейчас? — Эээ… Дружба. — Дружба? — Да, дружба. — Вы остались друзьями после закрытия, несмотря на все обстоятельства? — Что-то типа того. — Тебе неизвестно что-нибудь о жизни Дмитрия Позова и Сергея Матвиенко? — Нет. Но даже если бы было, я не хочу оглашать подробности чужой личной жизни. — Может быть такое, что у квартета Импровизации откроется второе дыхание? — Не думаю. … Пошел ты нахуй, Шастун. С каждым новым словом Антона Арсений ненавидел его всё больше и больше. А это ещё только пять минут из полуторачасового фильма. Нет, он не сможет досмотреть его до конца. Злость закипает внутри от одного только вида мужчины, вальяжно раскинувшегося на кресле напротив интервьюера. Он не собирается это просто так оставлять, поэтому аккуратно закрывает ноутбук, несмотря на всё желание его захлопнуть, встает из-за стола и уже через пару минут уже почти несется по майскому Питеру в сторону метро. В голове раздражение смешалось с давно, казалось бы, забытой больной темой, и Попов не помнит, как шел до дома Антона. Единственное, что сохранила память — пронзительный стук в дверь до боли в костяшках и обескураженный вид Шастуна в дверном проеме. — Ты можешь это как-то объяснить? — О чем ты? — Об том ебаном интервью. Что блять, обязательно было? — граф срывается на мат. Когда он последний раз ругался? Года четыре назад, наверно. Шастуну противно от самого себя, шоубизнес действительно бывает грязным. Он не знает, что ему сказать в свое оправдание, но вину признавать не хочет, и выдает: — Нельзя? За мгновение по взгляду Арса понятно, насколько отвратительно это звучало. Щёки горят. — Не строй из себя долбоеба. Мы завязали с прошлым. Зачем ты ворошишь это? Рейтинги? Продажная шлюха. Арсений только сейчас понимает, что вытащил Антона на лестничную клетку, схватил за грудки и прижал к стене. Неуместное возбуждение нарастает, но Попов всеми силами его игнорирует. Антон молчит, горячо дышит в паре сантиметрах от лица Арса и смотрит на него с очень странной покорностью своими кари-зелеными глазами. Сколько Арсений в них не заглядывал, цвет так и не понял до конца, но запомнил на всю жизнь. — Почему ты не говоришь ничего? Ты знал? Про то, что Ему не дают договорить. — Вспомни, — Шастун хватает его за запястья. У Арсения холодные руки, по которым Антон так скучал. Он видит, как от этого прикосновения почти незаметно, но начинают гореть глаза коллеги. Придает уверенности. — Ты знаешь, о чем я говорю. Нам же нравилось играть. Ты вспмони огонь в глазах, наших фанатов и концерты. — Антон хотел бы попросить Арса вспомнить ламповые посиделки в гримерках перед концертом, с чаем и чем-то, что всегда таскал с собой Сережа. Хотел бы попросить вспомнить гримерки, когда они были только в их распоряжении. Влажные салфетки, презервативы со смазкой и иногда какая-нибудь игрушка, с которой потом Арсений будет скакать по всей сцене как с тараканами в заднице. Хотел бы, но сейчас это неуместно — Чтобы ты не говорил, я скучаю. И ты тоже, я вижу это. Арс молчит, опустив глаза в пол, как строгий отец, увидевший сына курящим. — И что ты этим хотел сказать? — голос вроде бы ледяной, но Шастун слишком хорошо знает его, чтобы отличить дрожь. — Давай попробуем еще раз. Попов понимает совсем не так. Совсем не то. У Антона сердце стучит где угодно, но точно не в груди. Арсений хватает мужчину за затылок и целует, вжимаясь в Шастуна всем телом. Он пару секунд не двигается, боясь спугнуть, а потом судорожно обхватывает Арсения руками как можно крепче, чтобы не дай бог не съебался. Они стояли минуту, две, три, десять, наслаждаясь прикосновениями друг друга. Непонятная дрожь захлестнула их обоих. —У меня никого дома нет. Пойдем, хоть чаю выпьем. — В твоем доме живет твоя жена и дочь. Шастун хватает графа за волосы так, чтобы удобно было шептать что-то на ухо. — Наши дочери любят друг друга, Алена – недо-монашка, а моя “жена” приводит сюда своих мужиков, когда меня нет, так почему я не могу? Ты сейчас пойдешь в мою квартиру, блять, и… — Сука. Попов затягивает его в новый поцелуй.