К морю

Жан далеко не сразу ловит себя на том, как часто он касается Армина. Совсем ненавязчиво, невинно, но без крайней необходимости: приобнять за плечи, чтобы отодвинуть от разборок других разведчиков; придержать под локти, чтобы не оступился на неровной почве; заглянуть через плечо, чтобы почувствовать можжевеловый запах волос. Жан отшатывается от этого осознания и от самого Армина, как ошпаренный. Он действительно не понимает, почему его так тянет к Арлерту. Симпатия к Микасе ещё во времена учёбы в кадетском корпусе была более, чем оправдана: Аккерман сильная, грациозная, будто из стали выточена. Жан может, и глупее Армина, но мозгами всё равно не обделён: не то, чтобы он не понимал, что у него ничего с ней не выйдет. Он всё равно упрямо продолжал на клочках бумаги набрасывать знакомые черты. Поэтому он теряется, когда вместо иссиня-чёрных прядей и острых скул в его альбоме появляется ласковый излом светлых бровей и спокойный взгляд. Но Армин ведь мальчик. Да, у него мягкие пшеничные волосы до плеч, выжженные июльским солнцем. Да, у него изящные узкие запястья и ладони, совсем не предназначенные для оружия — как и сам Армин, с его-то кладезем знаний и пацифизмом. У Армина острые плечи и колени, чуть торопливый ясный голос и честный внимательный взгляд. А ещё львиная доля храбрости и упрямства, которые каждый раз напоминают Жану, что Армин, на самом деле, сильный. Очень-очень сильный. Жан вырывает страницу из альбома. Армин подтягивает к себе колени, мостится на досчатом крыльце с потрёпанной книженцией, что чуть ли не больше его самого, и Жан позволяет себе присесть рядом. Потому что хочется до нелепой дрожи в руках. Армин будто бы улыбается одними глазами, прежде чем окончательно утыкается в книгу. Жан чиркет в альбоме, чтобы занять руки. К середине октября ночи становятся всё холоднее. Жан почти молится на свою способность засыпать где угодно мёртвым сном, потому что тонкие жёсткие одеяла, пропахшие хозяйственным мылом, не спасают от первых заморозков. В конце концов, все они приспосабливаются, потому что по-другому никак — впереди три месяца зимы. Армин решает эту проблему по-своему: в одну из ночей переползает с соседней койки, стоящей слишком близко, и притирается под тёплый бок Жана дрожащим комком. Кирштайн пугается, хочет возмутиться, — вдруг кто заметит — но Армин морщится во сне и тычется носом ему в плечо. И Жан сдаётся, пуская его под своё одеяло. Утром они оба делают вид, что ничего не заметили. Жану хватает немой благодарности в беглом взгляде. С Армином, вообще-то, приятно спать. Тепло и пахнет вкусно. Библиотекой и какими-то травами. Жан жадно вдыхает этот запах, утыкаясь в светлую макушку и машинально перебирая пушистые пряди. Это всего лишь холод, не больше. — Что, прям огромное-огромное? И солёное? — Армин согласно мычит, чуть ли не мурлычет, и жмурится солнечному свету. Жан с опаской поглядывает на то, как он облокачивается на оконную раму, готовясь в случае чего поймать. — Да ну, бред какой-то. Огромное ещё ладно, а соль там откуда? — М-м, я читал, что это из-за скальных пород, которые находятся на суше. Они разрушаются, а дождевая вода, обладающая определённой долью кислотности, смывает всю эту минеральную смесь в воду, а там уже появляется соль, как продукт химической реакции. — А теперь на человеческом. — Круговорот воды. — Сразу нельзя было так? Армин смеётся, хотя это полухихиканье смехом толком не назовёшь, но он выглядит счастливым, и Жан и сам улыбается, откидываясь на стенку библиотечного шкафа. Тот скрипит, и на Жана сверху валится несколько книг, прям на голову. Карма, собственной персоной. Армин кидает на него обеспокоенный взгляд из-под корешка своей книженции, но его волнение тут же сменяется хитрым прищуром. Жан подскакивает, когда чувствует, как шкаф кренится в сторону, и Армина прорывает уже на полноценный смех. Свободный и ласковый. Жан подвисает, потому что в груди что-то болезненно щемит. — Эй, ты в порядке? Всё-таки сильно ударился? — Рёбра болят. — Армин по-птичьи склоняет голову в бок. Ну почти. — Слыш, Жан, а вы когда с Армином так породниться успели? — Жан давится чаем, когда Конни шутливо пихает его в бок, и чуть не валится с обеденной скамьи. — О чём ты? — Да ла-а-адно, вы же в кадетском корпусе вообще не общались, а сейчас не отлипаете друг от друга. Я видел вас в библиотеке пару раз. И по ночам. И вообще. Я начинаю подумывать, что ты нашел нам замену, — Саша звучно чихнула. — Видишь, правду говорю. У Жана сбоит мозг. Ему хочется заткнуть себе уши и оказаться как можно дальше от шумной столовой, потому что ему кажется, что каждый человек здесь смотрит на него и видит насквозь. Это ведь странно, это ведь чертовски неправильно, его не должно тянуть к дурацкому Арлерту с его дурацкими острыми локтями и коленками, которыми он порой пихает Жана во сне. — Приём! — Конни щёлкает пальцами у него под носом и неодобрительно хмурит брови. Плохо дело. — Да что с тобой творится? — Нормально, — Жан отмахивается и создаёт видимость самой беспечной деятельности на свете, ковыряя вилкой разваренный картофель. — Я просто... Подумал, что так я смогу оказаться поближе с Микасой. Они же с Армином и этим чёртовым смертником с детства вместе, вот я и решил... Странное чувство тревоги заставляет его обернуться, и он глотает все следующие слова, когда натыкается на царапающий взгляд синих глаз. Армин выглядит... Уязвлённым, и это слабо сказано. Он будто бы подвисает, пока Эрен, стоящий позади него, не спрашивает, что произошло. И только тогда все трое отмирают. Конни рядом громко икает. Армин извиняется, и Жан готов переломать себе все рёбра, когда он впихивает свою тарелку ошалевшему Эрену и тенью выскальзывает из столовой. Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт! — Ты не будешь есть? Просто если... — Забирай, — он сует свою порцию Саше, и пулей вылетает из столовой. — Армин! Армин находится спустя полчаса беспорядочных метний Жана по корпусу. Он сидит прямо на полу между библиотечных полок, подтянув к себе колени. Жан наблюдает за ним издалека какое-то время, пока не замечает, что его глаза не бегают по строчкам, а сосредоточенно разглядывают одну точку. Ему приходится сосчитать от одного до десяти, чтобы набраться смелости и подойти. Армин ощутимо вздрагивает, когда Жан опускается рядом с ним. — Ты слышал? — Если ты собрался извиняться, то лучше возвращайся к Саше и Конни. Жан смотрит на болезненный излом светлый бровей и на то, как Армин до крови прикусывает нижнюю губу. Поддаваясь какому-то странному порыву, он отодвигает мягкие пряди от его лица и заправляет их за ухо. Армин хмурится сильнее. — Зачем? — Потому что я идиот, — Жан думает, что сказал бы это также легко, даже будь здесь Эрен. Ну потому что правда ведь идиот. — Мне не нравится Микаса. Ну, всмысле, нет, она мне нравится, она красивая и сильная, но она не ты, и... Боже, что я несу... Армин заинтересованно приподнимает брови и наконец-то смотрит на Жана. Кирштайн прячет лицо в изгибе локтей, как страус — голову в песок. Хочется сбежать, но Армин этого не заслуживает. Армин вообще всего самого лучшего достоин, а не Жана с его беспорядочным бормотанием. — Я просто хотел сказать. Я долго не мог этого понять, но Микаса, она как... Да чёрт его знает, как оно, я просто понял, что мне ты нравишься. Когда ты говоришь о своих этих книжках и когда смотришь на меня и вообще всегда, и, боже, прости за этот бред, мне нужно подышать. Перед тем, как сбежать, Жан все же осмеливается заглянуть Армину в глаза и умирает, когда видит там смешинки. Арлерт цапает его за локоть, блокируя ходы к отступлению, а Жан уже не очень-то хочет вырываться. Он разглядывает стыки меж потёртых половиц, пытаясь собрать в кучку дробящиеся мысли. — Прости за то, что было в столовой, я правда идиот. — Я же говорил тебе не извиняться. — Армин улыбается уголками губ, и Жан, ловя на себе его ласковый взгляд, плывёт окончательно. — Так... У меня есть шанс? — М-м, даже не знаю, — Армин задумчиво растягивает гласные и смотрит в потолок, изображая вид бурной умственной деятельности. — Может, тебе стоит спросить об этом у Микасы? Жан фыркает и накрывает его тёплые щёки ладонями. Армин уже во всю улыбается, у него взгляд ясный и честный. Так только Арлерт умеет смотреть. Жан проводит большим пальцем по россыпи бледных веснушек, прежде чем в нелепом жесте столкнуться носами. Армин смеётся, и Жан наконец-то сцеловывает эти смешинки. У Армина искусанные губы отдают полыневой горечью, совсем не так, как представлял Жан. Он целует мягко, чтобы не задеть ранки, чувствуя, как Армин ластится ближе. — Что, снова рёбра заболели? — Армин по-лисьи щурится, и Жан утыкается своим лбом в его, жмурясь от подкатившего к горлу смущения. — Молчал бы ты. — Да? А я думал, тебе нравится, когда я говорю. Ты сам так минуту назад сказал. Жан тычет его в бок.