Тоска

…и Дазай уходит в последний раз. Чуя видит последним то, как он выходит из кабинета директора, не оборачивается, и идёт собирать вещи, собранные наполовину. Чуя не встречает его у ворот, Дазая увозят. Он не находит ни одного упоминания о нем в комнате, кроме ярких пятен от плакатов на обоях, выцветших вокруг. Его как будто и не существовало. Иногда он думал — а был ли Дазай? Или он просто сам его выдумал, сам играл в любовь, сам себя любил. Осаму знал, что он делал. Он всегда знал, что говорил и что делал. В тот раз он тоже все прекрасно понимал, и когда увидел напряженный взгляд директора, в их с Чуей сторону, сразу все понял. Родители Накахары откупились, сунули конверт с деньгами и все. Со всем они разберутся позже. А вот Дазай… как бы Чуя не плакал и не оправдывал его, Дазай был виноватым и никто его и слушать не хотел. Осаму не поднимал на него глаза, он смотрел себе на руки, неосторожно и нервно, до хруста, мял пальцы, и уже не волновался. Длинная неаккуратная челка растрепалась по лицу и напрочь закрывала его глаза. Глаза, в которые Чуя пытался, он хотел заглянуть в них больше всего на свете. Снова остановиться посреди шумящего коридора, почувствовать грубую материю бинтов на запястьях Дазая, уцепиться в них как можно глубже, утонуть в кошачьи, самые нежные, самые ласковые и любящие глаза, услышать даже без слов шелковым голосом заученное «все будет хорошо, даже если все будет плохо», и утонуть в сладости мягких губ, распробованных с каждым разом все лучше и лучше. Дазай улыбается. Он пролазит руками сквозь тёплую кофту Накахары и обнимает, прижимая к себе, что Чуя чувствует мягкую, едва шуршащую ткань его рубашки, его запах, кофе и ментола, шоколада и недавно искуренных сигарет. О, с какой болью сейчас думал об этом Чуя, как бы ему хотелось, чтобы он попался на курение. Чуя хотел увидеть в его глазах в кабинете директора надежду, слова о том, что да, все ещё можно исправить. Но Дазай не захотел. Чуя винил и себя и его, за то, что они ни вылезли из кожи, ни порвали сосуды на шее, ни разбили нос о стол главного, пытаясь доказать, что Дазай Осаму не виновен. Никто их не слушал. Их больше никто никогда не будет слушать. Плача, Чуя осознавал ещё больше, как дорог был ему друг. Увидев это, он давно бы что-нибудь сделал, запихал бы сигарету в рот, или укачал бы на коленях. Дазай слишком многое делал. Чуя с каждым разом понимал, что все эти становится просто страшным кошмаром. Он не пытался проснуться. Стены гимназии стали чужими, как никогда нагнетающими. Дазай всегда видел в них что-то загадочное и неизвестное. Все время пытался разгадать их великую тайну - в чем их мрачность? Когда их век? Кто их видел и кого видели они? Дазай все уходил. Каждый раз становился все болезненнее, а Чуя терпел. Он просыпался с криком и истериками в пустой и пыльной комнате, и не важно, розовело на горизонте небо за сухими верхушками деревьев, или лил дождь, стуча по крыше. Его никто не успокаивал, никто не обнимал, никто не гладил по волосам и не уговаривал лечь обратно и выпить лекарство. У Накахары психическое расстройство, для него просыпаться посреди ночи - обычное дело, но просыпаться из-за Дазая, а потом не чувствовать его рядом - это уже перебор. Он и сам об этом знал, и всячески пытался найти выход. Но выхода не было. Какое-то время он сидел на жёстких успокоительных и действующих на нервную систему таблетках, и какое-то время они действительно помогали, но забыть Дазая ему не помогало ничего. Он ложится в холодную кровать и задергивает шторы, чтобы не слышать у себя в голове чтения вслух с редкими удивленными комментариями с другого конца кровати в ногах. Из ванны доносится нежный, едва щекочущий и сонно проводящий через одеяло тонкой рукой запах шоколадного мороженого. Он сводит с ума. За стенкой кто-то опять ворочается. Чуя не может согреть ноги в тонком одеяле. И правда, ему всегда их грел Дазай, без какой-либо брезгливости и скептицизма. Чуя всхлипывает и тяжело и частот дышит, стараясь не рыдать особо громко, чтобы не разбудить девочку, которой уснуть ещё сложнее (уж кого-кого, а ее Чуе было жалко). У Осаму мягкие бережливые руки, тонкие светлые пальцы, будто драгоценные, но очень крепкие и надёжные. Чуя хватался за них и не хотел отпускать. Он не хотел отпускать Дазая. Иногда его одаривали честью поваляться до 12 в выходные, пропустить завтрак, потом сходить украдкой в супермаркет напротив и купить чего-нибудь особенного, от остроты чего Чуя в последствии будет кашлять до слез, или беситься с подушками до одиннадцати вечера от глюкозы. Ему не хватало этой остроты по утрам. Ему не хватало просыпающегося и проползающего под одеялом соскучившегося Дазая, моментально заглядывающего лучезарно в глаза, пусть даже и совершенно сонно. И они лежали в обнимку без каких-то левых мыслей о том, что когда-нибудь это может закончиться, да ещё и так болезненно. Да и какой дурак будет думать об этом, когда перед ним такое счастье. Чуя видел в Дазае одно лишь совершенство. Ни капли упрёка, он был идеален. Красивое подтянутое тело, шикарные взъерошенные волосы, от которых всегда несло предполагаемым цветом шоколадом, глубокие очаровательные глаза, полные безмолвных очагов любви, затягивающих каждый раз все сильнее.