L’appel du vide

Настроение в последнее время заметно ухудшилось. Юнги ходит мрачнее тучи, постоянно не знает, чем себя занять, нудится, безостановочно думает, скучает ли Чонгук, чем он занят, сможет ли вернуться быстрее. День отъезда подкрадывается тихо, чтобы все даже не поняли. От снятой просторной квартиры веет тоской. Белые стены слепят глаза, раздражают, совсем не успокаивают. Париж тоже начинает раздражать. Что в этом городе особенного? Да вовсе ничего! Одна серость и меланхолия… Требовательные метания души странно возбудили вдохновение. Юнги, включая в комнате максимальный свет, смешивает в палитре краски, неудовлетворенно смотрит на картину и начинает исступленно рисовать. Более детально прорисовывает мышцы спины француза, делает переход в тень значительно плавным, изгибы более четкими, ровными, прорисовывает тонкой кистью отдельно каждый волосок на голове, в бровях, ресницы аккуратно закручивает, переплетает с нижними, как это случается, когда веки сомкнуты. Несколько прядей обворожительно ниспадают на лицо, отбрасывают тень к носу, губам. Юнги напряженно изображает лучи солнца, старается не переборщить с цветом, путает их в кудрявых волосах. Родинка одна под губой, на кончике носа, на шее, деликатная россыпь ниже лопатки. Рельеф рук также приходится педантично прорисовать, внимательно обдумать, какая часть какой мышцы в данном положении напряжена, какие пучки волокон останутся расслабленными, как превратить идею, воспоминание, точнее говоря, в максимально правдоподобную игру красок, в истинный образ, чувственный мираж. Скомканная простынь, прогиб подушки рядом с мужчиной говорят о том, что последний спал не один. Где-то бесшумно спрятался его отзывчивый любовник. Юнги нежно улыбается и продолжает настойчиво рисовать детали прошедшего. Сколько часов или дней он потратил на картину — трудно сказать. Это было что-то сродни приступа бреда, мучительной галлюцинации. Время тогда утратило привычное значение. Парень за ним не следил. Лишь рисовал, рисовал и рисовал. Дорогая краска засохла на коже пальцев, кисть нервно подрагивает, конечности перенапряжены. Он вообще ложился спать? А какой сейчас, собственно, день? Юнги только в данную минуту осознает, что давным-давно не ел. Последний раз — с Чонгуком в ресторане. Он судорожно смотрит на собственное отражение в зеркале и недоумевает. Глаза подпухшие, стеклянные, появились некрасивые темные круги. Оказывается, прошло больше четырех дней. Ни сна, ни еды, отрываясь лишь на некоторые важные физические нужды. По типу сходить в душ, выпить воды или жуткую порцию кофеина. Парень пугается сам себя. Подобное случается впервые. Это состояние действительно трудно назвать здоровым, нормальным, как, например, несколько минутное созерцание пустоты. Но приступ Юнги — что-то из ряда сумасшедшего. Неужели Чонгук имел это в виду, когда говорил, что от мальчика исходит аура великого человека? Великого безумца, скорее всего… Юнги быстро мотает головой, откладывает в сторону кисточки с палитрой, лихорадочно смывает с рук краску, рассеянно следит за разноцветными каплями воды. На нем жутко отразилась длительная нехватка сна. В поле зрения творится хаос. Это воспоминания или галлюцинации? У него в пальцах действительно сигарета? Нет, не может быть, он ведь их моет! Что за беспорядок… Тик-так, тик-так — отбивают секунды настенные часы. Почему настолько громко? Он глядит на кровать, после — в окно. На улице день или ночь? Без разницы. Ему срочно нужно выспаться. В ушах стоит болезненный шум. Пришлось воткнуть беспроводные наушники и включить успокаивающую классическую музыку. Минута, две, три… сознание порывисто окунулось в недостающий сон. Что, черт возьми, с ним произошло?

* * *

Какое количество времени он проспал — определить не выходит. Юнги механическим движением достает из ушей разрядившиеся наушники, смотрит на часы: десять утра. Уже прошло пять дней? Голова неожиданно начинает противно болеть. Парень поднимается с кровати, быстро моргает, все вокруг неумолимо темнеет. Наконец зрачки сталкиваются с расслабленно сидящей на кресле фигурой. Сердце вдруг чересчур громко затрепетало. — Как давно вы здесь? — голос срывается, становится очаровательно-бархатным. Чонгук непроницаемо улыбается, смотрит исподлобья, его волосы, как и всегда, идеально уложены, классический черный костюм-тройка тщательно выглаженный, белый воротник сегодня не сковывает галстук, две верхние пуговицы небрежно расстегнуты, оголяя чистую матовую кожу. Юнги сглатывает. Колени вдруг неконтролируемо задрожали. — Полчаса, не больше, — его глаза медленно превращаются в медовые. Он призывно хлопает ладонью по бедру, испепеляюще разглядывая внешний вид заспанного мальчика. На нем чуть испачканная краской футболка и свободные домашние брюки. Стоило только увидеть характерный жест от мужчины, как тело молниеносно бросилось навстречу. Он разнежено залазит на чужие колени, улыбается, обхватывает ладонями смуглую шею и влажно целует. Легкие блаженно наполняет полюбившийся запах духов… Чертов Кристиан Диор, зачем так сексуально? Чонгук жадно скользит руками под легкую футболку, касается мраморной кожи, впивается в нее пальцами, млеет. Юнги настолько послушно мычит, ластится, просит подарить тепло, удовольствие. Ему до такой степени хорошо уже давно не было ни с кем. Стараешься припомнить — не получается. Молодой итальянец отбивает попытки думать о других. Он не видел мальчика пять дней… как же тело болезненно изнывает. Жаркий поцелуй ломает рассудок. Воздуха в легких критически не хватает. Чонгук лишь углубляется, неосознанно скользит ладонями к ягодицам, сдавливает так, что Юнги нежно стонет. Прямиком в губы. Вызывающе смотрит в самую душу, будто изучает, полностью распознать хочет, вытянуть, увидеть, прикоснуться. Мужчина не решается прервать накаляющий зрительный контакт, лишь покладисто отвечает. Как ему дурно из-за талантливого художника. Дурно до такой степени, что забываешь собственное имя. — Вижу, ты очень по мне скучал, — лукаво хрипит Чонгук, чувствуя на лице и шее настойчивые поцелуи. Что же с ним творит только проснувшееся маленькое чудо? Невообразимо. Юнги сладко хихикает, шумно втягивает чужой запах, припадает носом к воротнику рубашки и расслабляется. Его по-прежнему непоколебимо обнимают. — Скучал. Как по тебе можно не скучать? — не следит за стилем речи, любопытно слушая прерывистое дыхание француза. В нем эмоции кричат, а не надоедливые правила поведения. Чонгук в неизведанном порыве смыкает ресницы. — Я видел у вас мольберт в другой комнате… — тихим голосом произносит. Парень непроизвольно напрягается и поднимает глаза на мужчину. Тот лишь непринужденно откидывает голову на спинку кресла, будоражащими движениями скользя пальцами вверх-вниз вдоль поясницы. — И? — Вас правда настолько вдохновил тот момент? — произносит и сдержанно улыбается. Юнги смущенно прикусывает нижнюю губу. — Да… — щеки прелестно заливаются румянцем. — Вам понравилось? Чонгука удивила степень искренности парня. Он будто действительно боится услышать отрицательный ответ, боится, что в его творчестве неоправданно разочаровались. Наверное, в этой гениальной голове проскользнуло столько вопросов от «может, я забыл дорисовать какую-то деталь? Кажется, у Чонгука складка под правым глазом выражена больше, чем под левым, когда тот улыбается» до «я же в профиль рисовал, какие складки?». Наверное, из-за кофе и недосыпа ощутимо возрос уровень тревожности. Мужчина заботливо целует мальчика в щеку, зарываясь носом в шелковые пшеничные волосы. — Я десять минут не мог пошевелиться, когда смотрел. Вы сумасшедше талантливы, — шепчет на ухо, непроизвольно пуская по бледной коже мурашки. Почему-то от этого «сумасшедше» Юнги крупно вздрагивает. Жуткое сравнение, признаться честно, особенно после накануне случившегося. — Не знаю, почему я нарисовал именно такой момент, — после недолгой паузы признается. — Почему вас — я тоже не знаю. Почему вообще, смотря в ваши глаза, мне хочется видеть только их на картинах, — рассказывать о подобном чертовски неловко. Парень боязливо прячет лицо где-то в области бронзовой шеи, стискивает в пальцах ткань одежды, тяжело дышит, промаргивается, хочет понять, найти определение стремительно зарождающимся чувствам. Чонгук делает с ним что-то невозможное, нечеловеческое, удивительно приятное. Тишина продлилась пять минут, никто не сказал больше ни слова. Мужчина озадаченно размышляет, как дать гениальному мальчику понять, в чем, собственно, дело. Он, наверное, никогда с таким не встречался. Эмоции… сейчас Юнги переживает кардинально новые эмоции. Это ощутимо отражается на творчестве. Чонгук почти сразу заметил, что рисунки, картины стали другими. Дело даже не в том, что́ конкретно парень рисует, а как он это делает. В день знакомства от разрисованных страниц исходил холод, равнодушие, необъяснимое отсутствие чего-то. Как же оно называется? Увидев новую картину, Чонгук потерял дар речи. Появилось в оставленных мазках кисти странное волнение, пробирающееся глубоко под кожу. Это как будто алкогольный экстаз… Смотришь на картину — а в голове беспорядочно мутнеет. Перед глазами мгновенно проносятся самые яркие моменты жизни, заставляют сердце сжаться, затрепетать. Чонгук с неистовой растерянностью глядел на полотно. Такое должна вызывать работа художника? Безумие… Тело отчаянно рвется навстречу незаурядному существу. Какая вероятность встретить гения в современном обществе? Какая вероятность завести с ним роман? Чонгук дуреет от личного поразительного везения. — Не отягощайте голову мыслями, прошу, — неопровержимо шепчет, жадно впитывая кожей ладонь исходящее от умолкшего парня тепло. — Вы ведь за эмоциями сюда приехали, за вдохновением. Зачем вам объяснение того, что надо просто-напросто чувствовать? — вопросительно треплет мягкие волосы. — Довольно об этом, я же обещал отвезти вас в шато. Вы по-прежнему хотите? — он осторожно поднимает симпатичное лицо за подбородок, незамысловатым жестом заставляя посмотреть в глаза. Юнги ослепительно улыбается, кивает и быстро целует мужчину в губы. — Очень хочу! Чонгук неосознанно засмотрелся на радостного молодого человека. Его хочется постоянно веселить, видеть разного окраса улыбки: от неловкой, смущенной, нерешительной до задорной, блаженной, незаметно сводящей с ума. Каким же все-таки мальчик может быть разным. — Тогда одевайтесь, — он ласково поглаживает пальцами ровную спину, взглядом указывая в сторону шкафа. — На какое время мы едем? — неохотно слазит с удобных колен, вальяжно двигаясь к шкафу-купе. Отодвигает дверцу и задумчиво хмурится. — Пока вам не надоест, — коротко улыбается, неприлично изучая глазами завидную фигуру паренька. Радужки исподтишка светлеют. Может быть, данная особенность — отвратительное проклятие? Понять его внутреннее состояние с этим дефектом вовсе не составляет труда. — Вряд ли мне надоест проводить с вами время, — незаметно прикусывает губу и торопливо достает первый попавшийся комплект одежды: прямые рваные джинсы с завышенной талией, свободная белая рубашка, кожаный ремень. — Взаимно, — ухмыляется, удобнее разваливаясь на бархатном кресле. — Мне отвернуться? — из вежливости спрашивает, хотя никаким образом не желает этого делать. Юнги опять-таки мило краснеет и, спустя секунды размышления, отрицательно мотает головой. — Можете смотреть, если вам того хочется… — целомудренно произносит, слыша ненормальное биение сердца в ушах. Чонгук буквально его взглядом съедает. Чертовы колени мелко трясутся. — Хочется, — он развязно закидывает ногу на ногу, опирается затылком об спинку и ехидно смотрит. Ну и как теперь беспристрастно раздеваться? Парень, повернув голову в противоположную сторону, снимает с себя футболку, громко сглатывает, надевает рубашку, боковым зрением наблюдает за реакцией Чонгука. Ох уж эти радужки… золотистые. Дыхание перехватывает. Он непроизвольно нагибается, снимает штаны и слишком быстро натягивает джинсы. Их взгляды наконец встретились. От улыбки француза по спине пробежались электрические мурашки. — Вас это заводит? — интересуется, откровенно подчиняясь чужому настойчивому влиянию. А у Чонгука кончики пальцев лихорадит… Юнги лениво застегивает пуговицы, заправляет подол рубашки в джинсы, просовывает в шлевки ремень и стягивает под стать объема талии. Мужчина восхищен деликатностью телосложения художника. — Жутко заводит, — непривычно низким тоном хрипит, поднимаясь с кресла. Он уверенными шагами подходит, расширенные зрачки облизывают линии фигуры, однозначно остаются удовлетворены. Расширяются пуще прежнего. Чонгук бессознательно касается тыльной стороной фаланг нежного лба, поглаживает, скользит к подбородку, любуется растаявшим видом парня. Опускается к шее, ласкает, вынуждает Юнги подняться на носочки, потянуться ближе, подойти в упор, лишить возможности воздуху протиснуться между ними, посмотреть податливо, послушно, до удушающей под ребрами боли. Чонгук огибает указательным пальцем ворот классической рубашки, плотно прилегающей к коже, тем самым беззастенчиво касаясь последней. Следить за ответной реакцией — головокружительное увлечение. Он плавно расстегивает две верхние пуговицы, никак не прерывая зрительный контакт, разводит в стороны белую ткань, ухмыляется, нагибается вниз и мокро целует. Тишину помещения прерывают пошлые звуки чмоков, почти неслышные, тягучие, стремительно доводящие до исступления. Мальчик судорожно хватается за угольный затылок, максимально высоко поднимается на носочки, чтобы уж точно от него не оторвались, чтобы сладко продолжили. Пальцы глубоко зарываются в идеально уложенные волосы, стискивают. Слышится сдавленный выдох француза. Прямиком в ухо, до мурашек. А Юнги все льнет, почти виснет в удушающих объятиях, старается понять, из-за них ли дышать невозможно? Этот мужчина умеет довести до потери рассудка. Влажные губы, форму которых парень знает наизусть, собственнически всасывают мраморную кожу, оставляют багровые пятна. Улыбаются. Неописуемо довольны творением. Язык открывшееся щедро зализывает, каждый чувствительный участок, каждый порочный след. Сколько их уже там? Юнги сбился со счета… Наконец обжигающие губы накрывают собственные. Пальцы ног устали. Чонгук почти полностью держит мальчика на весу, обнимает настолько неистово, жадно и остервенело, что маленькое тело давно не подчиняется себе. Поцелуй критично лишает кислорода. — Мне не стоит переодеваться в вашем присутствии, да? — игриво смеется, провоцируя волну всепоглощающих эмоций на раз. — Возможно ли дать два противоположных ответа? — вскидывает бровь, постепенно заставляя организм успокоиться. Считает до десяти и медленно выдыхает. — Все возможно, — пальцами изящно очерчивает скуловую дугу француза. — Но вы все же в данном вопросе определитесь, — быстро целует в щеку и отстраняется. Берет с тумбочки жемчужные серьги, надевает, сразу замечая, как Чонгук следом забирает ожерелье. — Я вам помогу, повернитесь, — галантно просит и умело справляется с маленькой серебряной застежкой. Сбившееся состояние почти нормализировалось, в отличие от укладки: редкие пряди теперь небрежно ниспадают на лицо. Еще горячее становится, подлец. Юнги механическим движение скользит пальцами по жемчужинам на шее, хитро улыбаясь. — Я по-прежнему в восторге от вашего подарка, — разворачивается и с огоньком заглядывает в карие глаза. — Вы умеете впечатлить. Во всевозможных смыслах. Чонгук вслепую поправляет растрепавшиеся волосы и лацканы пиджака. — Я польщен, — ухмыляется, задерживая взгляд на темнеющих засосах. Признаться честно, мальчику идет образ расхлябанно-сексуального, зацелованного любовника. Мужчине жутко хочется настоящий момент запечатлеть: атмосфера у него исключительно щепетильная. — Мне много вещей стоит с собой взять? — шепотом прерывает непривычные мысли Чонгука. — Из одежды не берите ничего лишнего, — промаргивается. — Я дам свою или, если захотите, съездим в торговый центр: выберете что-нибудь по вкусу. — Вы чересчур на меня тратитесь, — старается говорить с тенью укора, но в итоге губы изламываются в радостной улыбке. — А вам это, вижу, крайне не нравится, — дразнит, вызывая в свою сторону демонстративное негодование. Юнги аккуратно складывает в рюкзак блокнот, карандаши, кисточки рабочих размеров и краски. — А я смогу у вас где-то, если понадобиться, раздобыть холст? — Сколько угодно, — утверждает, помогая мальчику надеть длинное пальто в клетку. В нем тот особенно мягкий, трогательный, провоцирующий необузданные порывы. Хочется обнять крепко-крепко, слушать смех, целовать, видеть легкое смущение. Черт, Чонгук безвылазно утопает в хаотичных эмоциях. Они неторопливо выходят из дома. Мужчина, как истинный джентльмен, помогает нести рюкзак до машины, открывает дверцу, сажает внутрь салона, сам садится на водительское место и внимательно глядит в зеркало заднего вида, чтобы без инцидентов выехать из парковочного места. Наконец внедорожник размеренно движется по гладкой автостраде. — Нам далеко ехать? — Юнги удобно устраивается в кожаном кресле и незамысловато смотрит на марку машины. Рендж Ровер. Фантастика. До какой степени он богат? — Минут сорок, но если не будет пробок — двадцать с лишним, — расслабленно держит руль левой рукой, время от времени бросая взгляды на притихшего парня. Последний увлеченно разглядывает открывающиеся виды Парижа. — Вы только не слишком удивляйтесь, когда увидите шато: оно также перешло по наследству, — решает вежливо предупредить. — Что вы хотите этим сказать? — Юнги отрывается от атмосферных старых построек. — Дом достаточно… вычурный. Поскольку семейному бизнесу несколько столетий, мои давние предки восприняли термин «шато»* излишне буквально и построили не просто загородный дом, а почти что дворец. Со временем там произошли кое-какие изменения ради интеграции в современность, но многое осталось прежним. Поэтому не думайте, что конкретно у меня вызывающий вкус, — он спокойно улыбается, продолжая следить за развернувшейся дорогой. Юнги озадаченно приоткрывает рот, не найдя сдержанной эмоции для реагирования. Несколько столетий?.. — А сколько вашему бизнесу лет? — голос заметно охрип. Услышанная информация поражает. — Почти триста, — как-то равнодушно отвечает, будто данная цифра ничего не переворачивает внутри. Это ж сколько поколений изменилось, сколько людей, жизней… невероятно. — И дому тоже столько же лет? — серые глаза любопытно уставились на красивый профиль. — Теоретически да, но, опять же, было множество реставраций, вносились изменения в дизайн, соответствующие моде. Снаружи дом выглядит недостаточно современно, а внутри немного каша из интерьера по комнатам: где-то есть еще жутко старое оформление, а где-то более подходящее для двадцать первого века. Я решил полностью не переделывать: есть все-таки в доме особенная атмосфера, не хочу ее портить современностью, — медленно рассказывает, постоянно ощущая на лице сосредоточенный взгляд. Юнги, складывается впечатление, отчаянно не может поверить услышанному. — Ваши родители тоже там живут? — совсем тихо интересуется. — Нет, они переехали в Мадрид, — аккуратно крутит руль на первом повороте. — Сказали, что им это все надоело, хочется побывать в других городах, отдохнуть от семейных дел. В общем, скинули бизнес на меня, — беззаботно фыркает, с неким изощренным удовольствием наблюдая за эмоциями художника. — Давно это произошло? — Девять лет назад, — Чонгук бросает короткий взгляд на парня. Последний сидит в одном положении и говорит подряд занимающие вопросы. — Вы тогда уже закончили школу бизнеса? — Нет, учился последний год, — ему однозначно нравится столь бурное внимание к деталям прошлого. — А у вас… — секунду думает над следующими словами, — есть дети? Жена? Наверняка бизнес нужно кому-то передавать, — неловко прикусывает внутреннюю часть щеки и опускает голову. Тишина продлилась, казалось бы, вечность. Мужчина, лениво улыбаясь, внезапно накрывает ладонью стройное бедро. Жар его кожи обжигает через большую неопрятную дырку в джинсах. Юнги слышит личное участившееся сердцебиение. — Нет ни жены, ни детей. Я об этом не думаю. Если сестра заведет ребенка, отдам ему в наследство, сам не тороплюсь обзаводиться семьей, — непринужденно пожимает плечами и скользит кончиками пальцев под ткань джинсов через отверстие. Усмехается. Чувствует крупные мурашки на бархатной коже. — Почему? — надсадно выдыхает, большими зрачками отслеживая непристойные действия мужчины. — Не хочется. Совсем, — оставляет неряшливую царапину на внутренней части бедра. Юнги рефлекторно кусает себя за язык. Лишь бы не сказать какую-нибудь глупость… — Есть конкретная причина? — только на подобное хватает внутренней силы. Внедорожник постепенно начинает сбрасывать скорость. Видимо, загородный дом где-то близко. Парень не может оторвать разомлевший взгляд от француза. — Скажем так, я безразличен к заурядным людям, — рука на бедре характерно напрягается. — Нечасто приходилось встречать выделяющиеся кандидатуры, — мальчик, заколдованно слушая, накрывает своей тонкой ладонью чужую. — Но все-таки в одно удачное утро, находясь в случайном кафе, я встретил особенного человека. До сегодня не нарадуюсь чудовищному везению. Машина останавливается. Юнги, наклоняясь в сторону водительского сидения, целует ухмыляющиеся губы. — Вы неподражаемый… — шепчет, в то время как Чонгук расслабленно выходит из внедорожника, открывает дверцу для парня, протягивает руку и помогает выйти. Подобные манеры никогда не перестанут будоражить. Юнги не сразу переводит взгляд на красующийся впереди дом. Нижняя челюсть безвольно отвисает. Веки расширяются. Это здание поистине напоминает роскошный дворец. Каменные стены, пики на крыше, арки, колонны, большие окна, три этажа, территория украшена декоративными кустами, между ними расположены идеально подстриженные туи, газон также зеркально-ровный. Везде царит тишина и глубокая атмосфера печальной древности. Непостижимо, нереально, чарующе. Юнги с яркой улыбкой поворачивается к мужчине. — Вы правда здесь живете? Один? — не получается унять зародившееся воодушевление. — В это сложно поверить? — он аккуратно обнимает мальчика за талию и тянет ко входу в шато. — За километр отсюда находится виноградник, а еще дальше — винодельня. Если пожелаете, могу когда-то провести экскурсию, — парень машинально кивает, пристально изучая периметр здания. Входные двери бесшумно открываются. На пороге стоит улыбающийся человек лет шестидесяти. — С возвращением, Господин Чон, — здоровается и, получая невозмутимый кивок, добавляет: — Вам и вашему гостью накрыть обед на террасе? — Вы голодны? — обращается Чонгук к художнику, который изумленными глазами разглядывает дорогой интерьер. Одна лишь прихожая заставляет поперхнуться: пол сделан из темного лакированного дерева, потолки в здании на высоте не меньше трех метров, украшенные лепниной и рисунками в стиле эпохи барокко. Мебель здесь действительно старая, деревянная, с детализированной резьбой. Юнги даже удалось увидеть в следующей комнате статую Венеры Милосской ростом с него. Вряд ли оригинал, он ведь находится на попечении Лувра… Хотя быть уверенным здесь трудно: кто знает, какие связи в Париже водятся у Чонгука. — Нет, не голоден, — выдавливает из себя, в неописуемом экстазе изучая многовековой дом. — Можешь быть свободен, Бернард, — дворецкий почтительно опускает голову и уходит. Чонгук же, обнимая мальчика со спины, хрипло шепчет на ухо: — Обещаю показать вам весь дом, но позже. Давайте немного отдохнем? Я очень устал после перелета, — он влажно целует изгиб полюбившейся шеи. Жемчужины невесомо соприкасаются с кончиком носа. — Да, разумеется, — улыбается, стараясь определить, из-за чего конкретно болезненно забилось сердце: из-за шокирующего дизайна шато или, опять же, соблазнительный француз тому виной? — Пойдемте в бассейн? — развязно целует губы и внезапно тянет куда-то вперед. — У вас здесь даже бассейн есть? — Юнги не успевает удивляться. — С подсветкой, — подмигивает, останавливаясь в одной из бесчисленных комнат. Помогает парню снять пальто, вешает на плечики, свое тоже, достает из шкафа чистые полотенца, халаты и тапочки. Они отправились дальше, Чонгук с довольным блеском в глазах открывает следующую дверь, и оба оказываются внутри внушительного помещения с панорамными окнами. Часть пола, которую не занимает бассейн, изготовлена из белого мрамора, разбавленного темными узорами. Возле стены стоят два шезлонга, стеклянный столик, бутылка вина на нем, бокалы и фрукты. Юнги непривычно лучезарно улыбается. — Вы заранее планировали меня сюда затащить? — сужает глаза и польщенно краснеет. Разумеется, подобное внимание художнику приятно. — Я много чего планирую с вами в шато делать, — расслабленно молвит, однако в контексте проскальзывает неопределенный смысл. Щеки от него становятся алыми. — Например? Чонгук, нагло облизываясь, принимается снимать с себя пиджак, жилет и рубашку. Юнги судорожно хватает губами воздух, не отрывая взгляда от уверенных действий мужчины. Последний вопросительно к нему поворачивается. — Вы собираетесь в одежде плавать? — он опускает пальцы на пряжку ремня, и у мальчика стремительно пересыхает в горле. Зрачки бесстыдно скользят по мускулистому торсу, мозг подкидывает воспоминания о том, как Юнги лично этот рельеф ощутил. Жар кожи, ее бархат. Руки, укрытые переплетом вздувшихся вен, умело справляются с ремнем и классическими брюками. Парень рефлекторно отворачивается. — Вас настолько смущает обнаженное тело? — Чонгук, складывая одежду вместе с бельем на шезлонге, деликатно скользит кончиками пальцев вдоль фарфоровой шее. Целует. — Тогда не смотрите, пока я буду заходить в воду, — интимно добавляет, улыбаясь. Юнги больно кусает себя за язык, жмурится и, слыша хлюпающие звуки воды, несмело пробует снять рваные джинсы. Он полубоком разворачивается к мужчине, который, находясь по ребра в воде, многословно наблюдает. — Если вам так будет комфортнее, можете не раздеваться полностью, — напоминает, вследствие чего парень, робко стаскивая белье, остается в одной лишь рубашке. Хватается за металлические поручни и по ступенькам спускается в бассейн. — Он такой большой, — озадаченно поднимает брови. — Я думал, вы мне это скажете в более подходящей обстановке, — и самодовольно облизывается, вызывая в свою сторону неистовую реакцию. Юнги прячет в ладонях залившееся краской лицо, настойчиво промаргиваясь. Эти двусмысленные шутки доводят до белого каления. Классическая рубашка насквозь промокает и пристает к утонченному телу. — Простите, я не буду больше так говорить, — извиняется Чонгук и бесшумно подплывает, не сводя глаз с молодого человека. — Нет, не в этом дело, я просто после такого себя дурно чувствую, — он убирает руки с лица, с замиранием наблюдая за подплывшим в упор мужчиной. — Можете продолжать говорить… всякое, — еле слышно заканчивает, ощущая осторожные касания на бедрах. Чонгук плавно наклонился к мальчику ближе, прокрадываясь пальцами под мокрую ткань. — Какое «всякое» вы хотите услышать? — интонация безбожно понижается. Маленькое тело отзывчиво реагирует. — К примеру: у вас роскошная фигура, — ладони настойчиво поднимаются к талии, — ваши ноги лишают рассудка, постоянно хочется увидеть, как они будут смотреться на мне, — Юнги мягко изламывает брови и прежде, чем понять себя, окольцовывает ногами завлекающий торс. — Вот так? — невинно переспрашивает, замечая, как карие глаза становятся медовыми. Француз шумно выдыхает, опускает голову на чужое плечо и опьяняюще двигается руками к ягодицам. — Мне продолжать говорить? — жадно втягивает носом головокружительный аромат. — Продолжайте, — Юнги вплетает пальцы в уложенные смоляные волосы. Дышать вдруг становится невозможно. — Я вас хочу, — добивает, импульсивно сжимая округлые ягодицы. Тук-тук, тук-тук — сердце вообще может так загнанно биться? Конечности пронзает лихорадочная дрожь. — Вы очень откровенны… — он разнежено откидывает голову назад. Чонгук в томительной манере припадает губами к ключицам. — Вам это нравится? — провокационно кусает где-то в области грудной клетки, медленно расстегивая пуговицы рубашки. Юнги невнятно мычит, жмется плотнее, разрешая снять ненужную ткань. — Нравится, — шепчет, оставаясь перед мужчиной восхитительно обнаженным. Взгляды сталкиваются на несколько сладостных минут. Чонгук, окунаясь чуть глубже под воду, оказывается лицом на уровне впалого живота. Скалится. Языком накрывает гладкую кожу возле пупка, нахально поднимаясь вверх, к соскам, обхватывает один губами, всасывает, с вожделением изучая появившиеся эмоции. Юнги непривычно сахарно стонет, машинально обхватывая ладонями чужие щеки. — Что же вы вытворяете, — с запинками произносит, видя расцветающее розовое пятно на груди. Внимание француза неожиданно привлекают родинки на деликатно выступающих ребрах. — Поразительно… — Чонгук на время останавливает самозабвенные ласки. — У вас родинки в форме созвездия Ориона, — он восторженно скользит по ним влажными фалангами. — Так и знал, что вы не простой человек — космическое творение, — сконфуженно выдыхает и заглядывает в сияющие глаза. — Вы истинное чудо, — не может прекратить любоваться, внутри все обволакивает раскаленная патока, мучает, истребляет. Чонгук, будто безвольная кукла, следует кричащему порыву: глубоко целует, вдавливает пленительное тело в бортик бассейна, чувствует столь же изголодавший ответ. Этот мальчик действительно неземной… Но Чонгук все равно попытается дотянуться. Хотя бы увидеть. Соприкоснуться. И не сгореть.