L’appel du vide

Тихие волны расплываются по поверхности прозрачной воды. Юнги, лениво перебирая ногами, с улыбкой уплывает от недовольного ситуацией Чонгука. Последний, сделав рывок, обхватывает пальцами тонкую лодыжку. — Мне кажется, или вы стали худее? — осторожно тянет на себя и обнимает. — Вы точно не хотите пообедать? Все-таки из-за меня вы пропустили завтрак, — он развязно обхватывает губами сережку, слышит заразительный смех, облизывает мочку и уверенно поднимает молодое тело на руки. Юнги негодующе цокает языком, когда они покинули воду, и с ужасом осознает, какое количество приемов пищи за последнее время пропустил. Четыре дня не ел? Пять? Данная мысль вызывает болезненный спазм в животе. — Думаю, можно пообедать, — неопределенно молвит, опускаясь с крепких рук на ноги. Берет белый махровый халат, надевает, тапочки — тоже, полотенцем быстро сушит волосы и поворачивается к Чонгуку. Тот расслабленно печатает какое-то сообщение и отправляет. Ждет. Получает незамедлительный ответ. — Обед будет накрыт через пятнадцать минут, можем пока пойти переодеться, — прячет телефон в карман халата, небрежно завязывая тканьевый пояс. Парень боковым зрением проследил за данным движением, бессознательно радуясь, что влажная грудь осталась открытой. — Дадите мне свою одежду? — лукаво вскидывает бровь и берет из корзины с фруктами несколько виноградин. Чонгук дожидается, когда мальчик возьмет его под руку, и только тогда направляется в отдельную комнату-гардеробную. — Выбирайте, — указывает ладонью на обширное количество прилегающих к стене полочек, среди которых поодиночке расположены поперечные вешалки с висящими на них пиджаками, куртками, рубашками и разными видами пальто. Возле входа также находится два больших комода с широкими выдвижными ящиками. В центре помещения стоит кожаный диван. Юнги теперь отнюдь не удивляется. Привык к факту заоблачного богатства мужчины. — Я могу взять любую вещь? — ради каприза интересуется, пальцами скользя по ровно развешенным на плечиках рубашкам. Гамма цветов сосредоточена преимущественно на черных, белых и синих оттенках. На каждой вещице, если присмотреться, находятся бирки знаменитых дизайнерских компаний. Чонгук, опираясь плечом об деревянный косяк, с непринужденной улыбкой смотрит. — Любую, — подтверждает и внимательно прослеживает за тем, как мальчик достает классическую белую рубашку от Prada, изумленно ощупывая нежную ткань. — Вам в ней будет комфортно? — недоверчиво вскидывает бровь, механическим движением доставая для себя футболку и спортивные брюки. — Мне нравятся ваши рубашки, — он, глядя на мужчину из-под лба, игриво раздвигает в стороны ворот махрового халата, будто невзначай обнажая грудь, шею и ключицы. — Все, что мне нравится, для меня комфортно, — плавный шаг вперед, второй. Парень непроизвольно закладывает прядку пшеничных волос за ухо. — Схожу за своими бельем и джинсами. Чонгук шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы. — Джинсы надевать не обязательно, — хмыкает, накрывая пальцами бледную щеку художника. — Над бельем я не подумал… почему-то был уверен, что оно вам здесь не понадобится, — аккуратно поглаживает тонкую бровь, ресницы, уголок приоткрытых губ. Появилось жуткое желание протолкнуть фалангу в соблазнительный рот. Аж судорога прошлась по телу, настолько Чонгука поразила данная мысль. — Кто знает, может быть, потом не понадобится, — неопределенно пожимает плечами и стремительно удаляется из помещения, подобным незамысловатым жестом стараясь скрыть накатившую неловкость. Мужчина лишь широко улыбнулся, сбрасывая с себя халат и неторопливо надевая чистую, пахнущую порошком, одежду. Юнги возвращается спустя пять минут тоже одетый. Чуть великоватая рубашка, жемчужины и сияющие глаза — идеально подходят молодому очаровательному гению. — А что у вас лежит в комоде? — пальцем указывает на один из деревянных ящиков. Чонгук молча его выдвигает, следя за робким замешательством парня. Коллекция неприлично дорогих наручных часов… Страшно даже представить их общую стоимость. — Хотите себе какие-нибудь? — Нет-нет, я практически не пользуюсь наручными часами, — вежливо отказывается и, получая странный кивок, направляется вместе с Чонгуком на заставленную ароматной едой террасу. Почему-то внезапно закружилась голова, заболел живот, а к горлу подступили необъяснимые приступы тошноты. Состояние ощутимо ухудшается. Юнги изо всех сил пытается этого не показывать. Он чересчур резко садится на предложенный стул, через помутнение в глазах улыбается и рассеянно изучает лежащие на столе блюда: запеченная, вероятнее всего, утка в красном соусе с картошкой, много свежих овощных салатов, есть даже жаренные на гриле красный перец, помидоры, баклажаны и грибы. Корзина с фруктами и ягодами расположена сбоку. Преобладает там, естественно, хороший сорт винограда. Чонгук, обходительно улыбаясь, открывает бутылку вина и наливает по стандартной порции в бокалы. Парень заторможено благодарит, серыми глазами бегает по просторной террасе, с каждой увиденной деталью удивляясь заметно сильнее. Везде преобладают светлые оттенки: молочно-белые мягкие диваны в полоску на резных деревянных ножках, бархатные подушки, кресла такого же дизайна, светлый стол с кружевной скатертью, тонкие занавески, которые лениво развиваются от дуновения ветра. С потолка свисают два готических фонаря, подробно украшенные узорами из черного металла. Юнги восторженно сглатывает и, встречаясь взглядами с наблюдающим за ним Чонгуком, неосознанно млеет. Находиться в Париже в роскошном старом доме недалеко от трехсотлетней винодельни, сидеть на удивительно хорошо декорированной террасе вместе с шикарным французом, параллельно поедая дорогие блюда с красным вином. Разве не слишком головокружительно? Так и потерять разум от счастья возможно… — Давайте для начала аперитив, — вежливо кивает на бокал алкоголя. Юнги почему-то думает, что если сейчас выпьет вино, то вырвет его вместе с изнывающим желудком. — Разумеется, — улыбается и берет пальцами стеклянную ножку бокала. — Скажете тост? — За вас, мой очаровательный мальчик, — коротко подмигивает, манерно отпивая небольшую порцию содержимого. Парень весь заливается румянцем и, смущенно опуская глаза, также делает маленький глоток. Чонгук же, в свою очередь, аккуратно накладывает главное блюдо с гарниром на двоих, кладет перед Юнги порцию и садится рядом по левую сторону. Последний не удерживает пылающую радость внутри, вследствие чего расширенные зрачки заблестели. — Приятного аппетита, — шепчет, беря в руки серебряные приборы. — Взаимно. Наступила умиротворенная тишина, прерываемая лишь стуками вилки и ножа об тарелку. Парень мрачно смотрит на кусок наверняка нежного мяса, сглатывает, чувствует новую волну рвотных позывов, делает еще один глоток вина, накладывая сбоку порцию греческого салата. Что-то тяжелее овощей желудок точно не выдержит. Юнги под испытующим взглядом кладет в рот кусочек феты с помидором. — Вам не нравится утка? — будто невзначай спрашивает, рефлекторно прекращая есть. — Нет, ни в коем случае… — губы неловко поджались. — Но вы к ней даже не притронулись. Юнги тяжело выдыхает, делает очередной глоток вина, промаргивается и виновато смотрит: — Я себя нехорошо чувствую, — наконец признается, насильно запихивая в себя хоть какую-то часть салата. Его из-за голода тошнит, надо срочно съесть что-нибудь легкое, если сразу закинуть кусок мяса — станет только хуже. Чонгук обеспокоенно поднимает лицо мальчика за подбородок. — Выглядите слегка болезненно, — хмурится и пододвигает свое кресло ближе. — У вас проблемы с сахаром или вы просто давно не ели? Может быть, какая-то болезнь? Отравление? Мне вызвать скорую? Парень на подобную заботу искренне улыбается. За него действительно волнуются, хотят помочь, стараются дать исключительно лучшее… Сердце отзывчиво трепещет, разрывается. — Все в пор… — У вас сумасшедший пульс, — прощупывает лучевую артерию на запястье, недоумевая. — Вы болеете гипертензией? В таком случае, это объясняет тошноту. Юнги хочется глупо рассмеяться от слепоты мужчины в данное мгновение. — У меня такой пульс не из-за болезни, — скромно приподнимает уголки губ и отворачивает мило покрасневшее лицо. Чонгуку понадобилось больше минуты, чтобы понять смысл неуверенных слов. — Идите ко мне, — протягивает руку, помогая стеснительному мальчику сесть к себе на бедра. Обнимает. Утыкается носом в мраморную шею, прерывисто дышит, неосознанно смыкая трепещущие веки. — Вы делаете меня чересчур эмоциональным, — хрипит, покрывая ласковыми поцелуями линию челюсти итальянца. — Вам очень плохо? — Уже лучше, — самостоятельно задирает голову мужчины и мягко целует в губы. — Сейчас поем — и тошнота пройдет, не беспокойтесь лишний раз, — более оживленно говорит, принимаясь с появившимся неустойчивым аппетитом употреблять остатки салата. Потом накладывает себе пахнущие дымом овощи, съедает, запивает вином и обессиленно кладет голову на плечо Чонгука. — Я могу пересесть, если вы хотите комфортно продолжить трапезу, — вдруг дергается, ощущая на талии непрекословные объятия. — Сидите, я уже наелся, — шепотом отвечает, поглаживая ладонью чужое завлекающее бедро. — Вам нравится в шато? — Безумно! — смеется и бесцельно блуждает глазами по открывающимся из террасы видам. Где-то вдалеке виднеются деревья, кусты, скамейки и, кажется, небольшой пруд. — У вас там сад? — Да, — он нетребовательно зарывается носом в пшеничные волосы. — Когда будете себя лучше чувствовать, погуляем в нем. Покажу вам дуб, которому больше четыреста лет, — приятным голосом обещает, вследствие чего Юнги практически мурчит из-за сладкой окраски низкого тона. — Мои предки рассказывали, что этот дуб — единственное оставшееся от дворца, где когда-то правил Фабьен де Сен-Лари. Это все легенды, но говорят, будто один знаменитый пират данным образом выплеснул агрессию на самого себя. Вы слышали об этом человеке? — Кажется, да. В него ведь влюбился младший сын короля? — любопытно смотрит, получая в макушку заботливый поцелуй. — Именно. — Только… плохо помню, чем все закончилось, — отчаянно напрягает память, но в мыслях неестественная пустота. — Насколько мне известно, ходили громкие споры о достоверности финала в легенде, поэтому ничего не могу утверждать. Историки не пришли к единогласному заключению, — негромко рассказывает, чувствуя на щеке новый зазывающий поцелуй. Отрывается от мечтательного созерцания верхушки дуба. — По-прежнему тошнит? — Нет, я в полном порядке, — неприлично прикусывает нижнюю губу и лезет целоваться. — Покажете мне дом? — влажно чмокает, смотрит в карие глаза, считает секунды перед тем, как Чонгук первым не выдержит и углубит поцелуй. — Покажу. Восемь. Ровно восемь секунд мужчина держался. Юнги победно смеется, притягивает француза ближе за шею, ловит его беззастенчивую улыбку, выдох, потом жадно всасывает губу, отдаленно чувствует вкус красного вина, жмется еще ближе, чтобы поверхностью кожи ощущать чужое сердцебиение. Чонгук, поддаваясь сладостному порыву, скользит ладонями к округлым ягодицам, поглаживает, кое-как удерживается от провокационного шлепка. Усаживает легкое тело удобнее на руки, поднимается с кресла и, не прекращая умопомрачительный поцелуй, отчаянно держится в сознании. Как же хочется вместе с млеющим мальчиком забыться. Нырнуть с головой в океан желаний, удовольствия и самозабвенной отдачи. Юнги нежно хныкает, выпячивает ягодицы для будоражащих касаний, дышит через раз, странно реагируя на чертов аромат духов. Из тысячи узнает. В толпе найдет. Повернется, побежит и обнимет. Какие неразборчивые мысли. Чонгук снова размашисто облизывает его губы языком. — Мы, вроде как, собирались на экскурсию, — охрипшим голосом молвит, услышав прилетевший от парня разочарованный вздох. — Вы не хотите? — надеется получить отрицательный ответ, но лукаво ухмыльнувшийся Юнги соблазнительно шепчет: — Хочу, — с внутренним удовлетворением созерцает золотистые глаза, после чего, поцеловав уголок винных губ, осторожно возвращается на дрожащие ноги. — С чего начнем? «С тебя», — говорит внутренний изголодавшийся голос Чонгука. — Как насчет библиотеки? У меня есть целая коллекция первых изданий знаменитых книг. Хотите увидеть? — кое-как держит наигранную вежливость. С этим человеком нельзя торопиться, он не такой, как все. Он гений. А у гениев, занимающихся живописью, поразительно хрустальная душа. Сделаешь что-то не так — пойдет трещина. Потом и вовсе от дуновения ветра рассыплется. У хороших художников повышенная чувствительность, они воспринимают мир глубже, целиком в него окунаются. А Юнги не просто хороший художник — лучший. Как же его никем нетронутая душа воспринимает происходящее? Наверное, совсем не так, как у Чонгука. — Первые издания? Они, насколько мне известно, жутко дорогие, — по-детски округляет глаза и счастливо улыбается. Да, мальчик определенно воспринимает мир шире, чем это делает Чонгук. Видит мир совершенно по-другому. Как? — Вас поразит количество раритетных вещей в шато, уверяю, — хмыкает и настойчиво переплетает пальцы с чужими. После, доставая из кармана спортивных штанов портсигар, сначала предлагает парню, а уж только потом берет сам. Помогает прикурить, ловко целуя кожу над жемчужным ожерельем. Остается непредвиденно довольным. Они размеренным шагом дошли к нужной комнате с высокими деревянными дверьми. Чонгук лениво толкает последние — и любопытному взору открывается большое светлое помещение с бесчисленным количеством стеллажей и книг. Юнги чуть сигарету изо рта не выпускает. Пальцы судорожно сжали теплую ладонь мужчины. — Невероятно… — шумно выдыхает. — Сколько здесь книг? — Не считал, — внимательно смотрит на кукольный профиль. Действительно, он напоминает Чонгуку безупречных фарфоровых кукол: красивый, пленительный, обвораживающий, хрупкий. — Но вы говорили, что библиотека лишь в четыре разы больше той, которая в квартире… А тут не меньше, нежели в десять раз, — озадаченно хмурится, делая глубокую затяжку. Медовые глаза пристально наблюдают за тем, как эстетично тонкие пальцы держат сигарету, как багровые губы обхватывает фильтр, выпускают дым… влажный язык облизывает их перед новой затяжкой. — Наверное, просчитался, — хитро подмигивает и осторожно тянет к мягкому кожаному дивану в центре комнаты. Там же находится письменный стол, заваленный книгами, а рядом стоит ветхий светильник на металлической ножке. Юнги торопливо садится, поджимает под себя ноги, втягивает едкий дым, находит стеклянную пепельницу и привычным движением сбрасывает пепел. Мужчина садится рядом, забрасывает руку на спинку дивана, мечтательно выдыхая дым в воздух. — Вы ведь не все эти книги читали? — интересуется, продолжая тщательно изучать огромное помещение. Потолок, украшенный разноцветными рисунками, находится на высоте приблизительно четырех метров. Юнги мгновенно, невзирая на расстояние, увидел каждую деталь умелой росписи: ангелы в шелковых платьях, внизу люди, находящиеся в нелицеприятных позах. У печальных созданий с крыльями прорезана цветами кожа, стекает кровь. Золотую надпись в углу разглядеть не выходит. — Нет, не все. Есть один стеллаж в конце библиотеки, к которому я пока не притронулся, — Чонгук следом переводит взгляд вверх, к потоку. — Сколько ему лет? — имеет в виду рисунок. — Не меньше ста, — отвечает, обхватывает губами фильтр. Новая затяжка, клубы дыма вздымаются к нарисованным существам, не доходят, полностью растворяются в воздухе. Юнги опустил затылок на спинку дивана, никак не в состоянии прекратить наблюдение. Пропитанные никотином пальцы француза ненавязчиво играют с его волосами. — Расскажите мне что-нибудь о вашей родословной. Они были представителями элиты в те времена? Чонгук на секунду задумывается, тушит сигарету в пепельнице и переводит взгляд на корочки древних книг. — Да, они были важными людьми, — короткая пауза. — Вообще, по правде говоря, племянницу моего дедушки лично лечил Фрейд. Тогда в его психоанализ мало кто верил, но дед что-то в нем да нашел, и, как видите, не ошибся. Девушка полностью исцелилась от истерии за полгода, — сдержанно улыбается, боковым зрением замечая ошарашенное выражение художника. — Сам Фрейд лечил?! — Именно. — Но, если не ошибаюсь, он ведь австриец, а ваша семья — французы. Как так получилось? — подползает ближе и невесомо кладет голову на спокойно вздымающуюся грудь. — Неужели с моей внешностью я похож на человека с родословной, состоящей исключительно из французов? Дед, как раз-таки, был немцем. Но когда умерла его первая жена, эмигрировал во Францию. Во второй раз женился на жутко престижной даме из высшего общества. Не знаю, как у него это получилось, но спустя совсем небольшое количество времени он стал вместе с моим прадедом и партнерами по винному бизнесу, и отличными друзьями. Наверное, дед владел неописуемым очарованием. — Как вы? — тихо посмеивается, чувствуя властное касание к запястьям. — Не знаю, он умер, когда я был совсем маленький, — обхватывает пальцами тонкие руки, подло лишая возможности ими двигать. — Считаете меня очаровательным? — щурится, вызывая в ответ умилительное смущение. — Немного, — специально дразнит, принимая мокрый поцелуй в щеку. — А с какими еще знаменитыми людьми были знакомы ваши предки? Чонгук недолго вспоминал увлекательные факты. — Один далекий родственник крутил роман с Коко Шанель, но ничего серьезного. У моей семьи были хорошие отношения с музыкальными композиторами. Точно знаю, что у деда была фотография с Эйнштейном. Если получится найти — покажу. — Почему вы так спокойно об этом говорите? — недоумевает Юнги, слушая беспристрастные рассказы. — С самим Эйнштейном… — произносит шепотом, с трудом веря личным ушам. — А вы? С кем вы из знаменитостей знакомы? — вдруг настораживается, рефлекторно приподнимая голову с груди. Мужчина пару минут держит интригу, снисходительно улыбаясь. Блестящие серые радужки неуловимо чаруют. — Президент Франции считается? — со стороны прилетает раскатистый смех. — С чего бы это должно считаться? Каждый ведь гражданин страны знает лично президента, что за глупости, — язвит, ложась головой на мускулистые бедра Чонгука. — Ладно, я понял, — цокает языком, навязчиво соприкасаясь пальцами с изгибами симпатичного лица. Гладит. Наслаждается нежностью кожи. Забывает обыкновенные слова. О чем они там разговаривали? У Юнги непозволительно красивые губы: красные, мягкие, деликатной формы. Кажется, что-то про известных людей? Чонгук хочет его поцеловать. Снова. Только в разы чувственнее, до покалывания в обессиленных конечностях, до потери сознания. — Еще я знаю вас, — сконфуженно выдыхает. Рука перемещается на тонкую шею, усыпанную рубиновыми засосами. — Но я не знаменитость… — Пока, — утверждает и заботливо поправляет непослушные локоны волос. Наверное, Юнги даже не представляет, какая безграничная Вселенная у него внутри, на что он способен, до чего в состоянии довести человеческую душу картинами. Да, главное знакомство мужчины было не с популярными голливудскими актерами, а с ним. С великим гением двадцать первого столетия. Чонгук сделает все, чтобы он, наконец, открылся. — Пойдемте дальше? Чего это мы застряли на библиотеке? — вскидывает бровь и прежде, чем парень успеет ответить, перекидывает воздушное тело через плечо. — Я точно отсюда не свалюсь? — судорожно хватается за чужую футболку, целиком напрягаясь из-за пугающей спонтанности. — Ни в коем случае, — в интонации проскальзывают чересчур довольные оттенки. Юнги в последний раз оглядывает понравившуюся комнату. — Сейчас я вам покажу помещение, дизайн которого не менялся с двадцатого века. Восторг внутри вспыхивает мгновенно. Сильные руки неприлично двигаются от колена к бедру. Появилось странное желание, состоящее в том, чтобы Чонгук разрешил себе… бóльшую вольность. Не держался за жалкие нити вежливости. Пусть оборвет их. Залезет рукой к нему в брюки. Щеки от подобного целомудренно краснеют. Приходит художник в себя лишь в момент, когда его возвращают на ноги. Первое, на что он посмотрел, был, разумеется, Чонгук, а дальше зрачки переместились на интерьер комнаты: очень светлая цветовая гамма. Потолок, опять же, украшен рисунками в викторианском стиле. Много позолоченных деталей, завитушек. Большой молочно-кремовый ковер. Белый раритетный рояль. Кружевные занавески, шелковые шторы, зеркало над камином, украшенное детализированными металлическими орнаментами. Древние подсвечники, два деревянных резаных стола, стулья на тонких ножках, светильники с тканевых абажуров. Юнги замечает все и ничего сразу. Растерянно поворачивается к беспристрастно наблюдающему французу. — С ума сойти, — глаза от увиденного начинают слезиться. Так красиво… еще и осознание того, сколько комнате лет, разбивает сердце. — Хочу еще кое-что показать, — загадочно информирует, подходит к лакированному пузатому комоду и достает небольшой предмет из первого выдвижного ящика. Парень увлеченно следит за всеми действиями, слушается, когда его пальцем манят к себе. — Можете улыбнуться? Юнги вопросительно хмурится, но после сразу различает очертания антикварного фотоаппарата. — Нет-нет, не фотографируйте меня, — все-таки неосознанно улыбается, и Чонгук успевает поймать слегка размытый момент. Через некоторое время из прибора вылазит готовый черно-белый снимок. Мужчина мечтательно смотрит, оставаясь совершенно удовлетворенным. На фотографии золотистые волосы спрятали один глаз. Скромная, но такая радостная улыбка изгибает малиновые губы. Видны также жемчужные серьги с ожерельем, воротник небрежно расстегнутой на две пуговицы рубашки. Фон снимка вынуждает задуматься, из какого века этот обескураживающий мальчик. Чонгук непременно сохранит полученное материальное воспоминание. — Покажите мне, — тянется за фотографией, но в ответ лишь чувствует непринужденный поцелуй в щеку. — Уверяю, вы получились очень красиво, — издевается, поднимая интересующую художника деталь вверх. — Так нечестно, вы ведь выше меня, — демонстративно негодует, отчаянно пытаясь допрыгнуть до снимка. В конце-концов мужчина сдается. — Скажем так, я мог бы получиться хуже, — критикует свой внешний вид, не замечая мгновения, когда Чонгук ловко ворует снимок и прячет в карман. — А мне нравится, — пожимает плечами, ребячески целуя вздернутый носик. — Ладно, упустим, — услышанное делает неумолимо приятно. — Полароид у вас тоже по наследству? — Именно, — комнату наполняет рокочущий хриплый смех. — К тому же он один из первых выпущенных. — Вы что, хвастаетесь? — на лицо прорывается игривая ухмылка. — Есть немного, — он аккуратно притягивает молодого человека за талию и нежно кусает кожу шеи. — Я бы мог вам в роли джентльмена предложить отдельную спальню, но можно я побуду наглым подлецом и скажу, что других спален в этом доме нет, только одна — моя? — утыкается носом в изгиб выступающей ключицы. Юнги заливисто смеется, обнимая отнюдь несерьезного француза за шею. Где его прежняя сдержанность, тактичность? Теперь только и делает, что дурачится. Парень от подобного без ума. — Тогда можно я тоже побуду бесстыдником и скажу, что все равно не выбрал бы другую спальню? — шепчет, громко вскрикивая, когда его снова внезапно поднимают на руки. — Я и сам могу ходить, — предупреждает с таким выражением, будто бы обращается к дурачку. — Серьезно? — наигранно удивляется, утаскивая счастливого художника в следующую комнату. Ей оказалась та самая «единственная» спальня. Дизайн, опять же, в молочных цветах. Много позолоченных деталей. От размера кровати вовсе отвисла челюсть. Стеклянная, состоящая из сотни переливающихся камней люстра неожиданно восхищает. — Вы безобразно дорого живете, — делает вывод и, кое-как выпутавшись из объятий, падает на воистину императорскую кровать. Чонгук легкомысленно следует за итальянцем, ненасытно сгребая его в охапку. — Просто повезло, — урчит на ухо, продолжая покрывать пьянящую кожу поцелуями. Юнги охотно ластится, откидывает голову назад, жадно принимая будоражащее удовольствие. — У вас в той комнате стоял рояль… — мысли сбиваются в кучу. — Вы умеете на нем играть? — Только несложные композиции, — язык размашисто облизывает загнанно пульсирующую венку. На него молодое создание действует как самый убийственный стимулятор: запускает необратимые процессы, вызывает зависимость, привыкание. Для должного эффекта следует повысить дозу. И так по нарастающей. Он всего мальчика хочет. Не какие-то части, не довольствоваться разрешенным. Всего. — Что вы делаете со мной… — шумно выдыхает, чувствуя электрические мурашки на численных следах поцелуев. Чонгук его определенно пытается съесть. — Стараюсь совладать с собой. Думаете, получается? — пальцы умело расстегивают пуговицы рубашки, открывая больше пространства для головокружительных ласк. У Юнги прорывается в мысли непривычно сумасшедшая идея. — Не получается, — хочет засмеяться, но лишь прерывисто скулит. — Вы… так часто делаете мне приятно, — как правильно преподнести выбивающую из колеи информацию? — Я подумал, что тоже… постараюсь, — щеки становятся румяными, — можно? Застывший француз откровенно не понимает вопроса. Или, может быть, боится поверить: лихорадочно рвет на куски предполагаемый исход событий. — Можно что? — а сам тем временем до треска стискивает в пальцах ткань одеяла. Зрачки расширяются. Сердце настороженно стучит, боится от эмоций остановиться. Да нет, не может быть, извращенная фантазия разбушевалась. Мальчик излишне скромный, он… — Сядьте на кровать, — шепчет, неосознанно опуская голову вниз. Так стыдно, страшно, непривычно. От собственных мыслей перед глазами мир кружится. Конечности в сладкой истоме немеют. — Я вовсе в этом не идеален, но очень хочу попробовать, — голос срывается, в нем расцветают бархатные нотки. Юнги, боясь столкнуться с мужчиной взглядами, опускается перед ним на колени, нервно кусая нижнюю губу. Тело пронзает мелкая судорога. Вроде бы внутренности скручивает от удовольствия, но вроде бы и парализует от страха. Понравится ли Чонгуку? Вероятность небольшая, но главное же настойчивое стремление, верно? — Что вы собираетесь делать?.. — парень впервые слышит такую раскраску чужого глубокого тона. Тоже нехорошо себя чувствует? Организм с такой же решительностью сходит с ума? — Вам не хочется? — боязливо сглатывает и наконец смотрит в завораживающие медовые глаза. — Я могу прекратить, если… — Нет, прекращать точно не надо, — дышать вдруг становится болезненно тяжело. Зрачки намертво приклеились к длинным пальцам, которые изящным движением развязывают шнурки спортивных штанов и отодвигают резинку вниз. Чонгук в необъяснимой растерянности. Он упорно не знает, как себя с мальчиком вести. В любой другой обстановке с любым другим человеком он был бы небрежным, грубым, иногда чересчур резким, заботящимся исключительно о себе. Так было раньше, с заурядными людьми. А что делать с хрустальным гением? Его хочется невыносимо, хуже прежнего, до белых пятен в поле зрения. Безумие… Как научиться более-менее спокойно реагировать? Юнги же, почувствовав прилив уверенности из-за поведения француза, опускает вниз кромку белья. Глаза исступленно темнеют. Обжигающие пальцы Чонгука нежно поглаживают левую щеку. — Если я буду делать что-то не так, скажите, — предупреждает и, на пару мучительных секунду посмотрев в растаявшее лицо напротив, касается губами головки члена. Легонько лижет, пробует на вкус, бессознательно разжигает синий пожар внутри. Потом, обхватывая рукой основание, скользит языком по всей длине, ощущая набухшие венки, твердую плоть и солоноватый привкус. Дуреет. Вопросительно смотрит на Чонгука, а у того брови удовлетворенно заломлены. — Все хорошо, продолжай, — во рту пересыхает, вследствие чего слова получились неприлично тихими. Юнги слушается. Сосредоточенно заглатывает головку, немного сдавливает губами, опускается ниже, до тех пор, пока может, замечая отзывчиво твердеющую плоть. Изо рта мужчины вылетает грудной стон. Движения вверх-вниз приятно ускорились. Чонгук по-прежнему не знает, как себя в данную минуту вести. Факт того, что с ним вытворяет молодой итальянец, выворачивает наизнанку. Жутко хочется схватить пшеничные волосы, надавить на затылок, вынудить принять больше, глубже, до потери трезвости. Еще никогда его не четвертовали столь противоречивые чувства. С каждым тиком секундной стрелки настенных часов Чонгук только стремительнее падает в бездну. С ним происходит невозможное. Парень постепенно совершенствует технику, искусно прячет зубы, облизывает, напирает, льнет к ладони, его ласкающей. Палец мужчины оказывается возле уголка малиновых губ, заботливо вытирает скатывающуюся слюну, убирает шелковые волосы, чтобы не мешали, боится сделать что-то импульсивное, навредить, в то время как его бесстыдно доводят до конечной грани. Под ресницами осыпаются искры… Невыносимо. — Можно, — запинается, — я кое-что сделаю? — собрать воедино мысли не выходит. Юнги плавно останавливается, напоследок целует побагровевшую головку и согласно кивает. Чонгук беззастенчиво мажет членом по мраморной щеке, давит большим пальцем на влажные губы, смотрит из-под упавших угольных волос, прерывисто дышит, заставляет еще раз поцеловать, а после, до крови прикусывая язык, кое-как успевает вымолвить: — Закройте глаза. Под будоражащий хриплый стон лицо Юнги пачкается вязкой жидкостью. Французу понадобилось несколько секунд, чтобы в полной мере осознать случившееся. — Ради Бога, простите, — разнежено улыбается, снимая с себя темную футболку. Аккуратно вытирает сперму, чувственно целует в губы и жестом просит подняться. Парень, будто в трансе, непрекословно исполняет хаотичные просьбы. Они заходят в ванную комнату, граничащую со спальней, и Чонгук, включая теплую воду, принимается старательно умывать менее робкое лицо. — Не стоит так беспокоиться, — усмехается, самостоятельно избавляя кожу от воды махровым полотенцем. А у Чонгука совсем в мозгу переклинило от милого мальчика. Он, прижимая последнего к стене, глубоко целует. Окольцовывает руками тонкую талию, впивается ногтями в кожу, плотнее вдавливает в себя, делится телесным жаром, затем крадет шлейф цветочных духов. Юнги сахарно мурчит в изумительном поцелуе. — Вы абсолютно растеряли манеры, — лукаво хихикает, не давая мужчине себя снова остервенело поцеловать. — Я очень хочу курить. Угостите сигаретой? — Всем, чего только пожелаете, — без преувеличений говорит, возвращая художника обратно в кровать. Наверное, Чонгук себя вовсе не узнает, но об этом позже. Какие второстепенные мысли, если рядом ослепительное чудо? Он галантно открывает портсигар, предлагает сигарету, себе тоже берет и судорожным действием щелкает зажигалкой. Юнги сразу замечает, как неестественно дрожат чужие руки. Они обессиленно валятся на кровать, перемещая стеклянную пепельницу рядом. Чонгук, зажав фильтр в уголке губ, кладет голову на впалый живот, бесцельно разглядывая дорогую люстру. Его волосы грациозно перебирают тонкие пальцы. Глубокая затяжка. Дым причудливо завивается в удушающем воздухе. С серых глаз падают слезы блаженства.