L’appel du vide

На улице за горизонтом прячется оранжевое солнце. Яркие лучи проскальзывают сквозь занавески в комнату, играя роль единственных тусклых источников света. Вошедший мужчина, переодевшийся в свободную рубашку, держит в пальцах два бокала и бутылку вина. Прежняя, испачканная спермой футболка валяется где-то на полу. Юнги, изящно втягивая никотиновый дым, внимательно наблюдает за переливающейся различными цветами люстрой. В мыслях подавляющая пустота. Эмоции неистово раздирают сжавшееся тело. Под ресницами проскальзывают яркие образы, провоцирующие мурашки, из-за которых пальцы на ногах поджимаются. Скромная улыбка мягко изгибает губы. Матрац сбоку заметно прогибается. Рассеянные серые глаза обращают внимание на севшего рядом Чонгука, предлагающего стеклянный бокал. Парень осторожно его принимает, следит за тем, как струя багрового алкоголя наполняет пустое пространство, благодарно кивая. Француз проделывает то же со своим бокалом, откладывает бутылку вина, украшенную старой этикеткой, на прикроватную тумбу и легонько чокается. — 1902 — год сбора винограда, — будто невзначай уведомляет, манерно отпивая насыщенную терпкую жидкость. — Специально для вас открыл, — подмигивает и ложится головой на чужие бедра. — Восхитительно, — мило округляет глаза, раскатывая на языке вкус древнего напитка. Удовлетворенно смыкает потяжелевшие веки. Где-то в подсознании взрываются ослепительные фейерверки. — Вы так много для меня делаете, — менее смущенно шепчет, сталкиваясь взглядом с глубокими карими глазами. — Пустяки, — он приподнимает тонкую кисть, держащую сигарету, делая неторопливую затяжку. Хитро оставляет теплый поцелуй меж утонченных пальцев. — Вы делаете для меня значительно больше, — усмехается, не скрывая того, как цвет радужек неприлично изменился. Юнги аккуратно зажимает фильтр сигареты в губах и накрывает ладонью щеку мужчины. — Например? — дым причудливой струей вздымается вверх, к потолку. Чонгук обдумывал личные переживания продолжительное количество времени. Хочется правильно выразить чувства, не переборщить и одновременно полноценно высказаться. — Глядя на вас, я задумываюсь о бесконечном, — неосознанно хмурится. — Только поймите правильно смысл. Вы насыщаете меня тем, что могут дать исключительно размышления о звездах, Вселенной, о чем-то колоссально возвышенном. Понимаете? — во рту странным образом пересыхает. Приходится сделать новый глоток. — Вы потрясающий человек, неземной, — зачарованно молвит, покрывая бледную руку винными поцелуями. Юнги дар речи теряет от неожиданных страстных признаний. — Очень поэтично с вашей стороны, — несмело докуривает сигарету и быстро тушит в пепельнице. Вкус роскошного вина кружит голову. Он, придерживая бокал за ножку, нагибается к Чонгуку, мокро целуя его точеные губы. Вкус древности смешивается с запахом никотина. Их близкая взаимосвязь останавливает время. Мальчик тоже стремится познать уклончивую бесконечность. — А вы много размышляете о великом? — напоследок шутливо кусает кожу подбородка. Мужчина в свою очередь незамысловато пододвигается ближе к основанию чужих ног, бесстыдно утыкаясь носом в прорезь между пуговиц рубашки. Улыбается. Юнги рефлекторно стискивает челюсти, молниеносно напрягаясь всеми клеточками тела. — Нечасто, но иногда прорывает, — допивает остатки вина и откладывает бокал на тумбочку. Сосредотачивает ребяческое внимание на младшем, принимаясь настойчиво разглядывать оттенки поразительных глаз. — Особенно после встречи с вами, — подмигивает. — Я серьезно, не подумайте, что это всего лишь жалкая попытка подкатить. — Но ведь она тоже здесь присутствовала? — тихо смеется, пробуждая в Чонгуке сонное ощущение неутолимой жажды. В мыслях поистине навязчиво крутятся не самые приличные картинки. Хочется многое вытворять с прелестным мальчиком… иногда излишне многое. С этим ничего не поделаешь: натура у него такая, рвущаяся к наслаждению. К обладанию. К обладанию чем-то невероятным. Неспроста же привлекают только незаурядные люди, есть в подобном изощренный оттенок коллекционирования. Будто также собирает впечатления, подаренные гениальными существами, раскладывает по полочкам сознания, ищет главный экземпляр, отличительные чувства. Хочет заполучить больше, попытаться коснуться звезд. Вероятнее всего, у его страсти залегла тень патологии, но сейчас данное открытие ничуть не смущает. Чонгук на заданный вопрос неопределенно улыбается. — Вы когда-нибудь задумывались о существовании других миров? Двумерных, пятимерных? — незаметно переводит тему, мысленно собирая палитру насыщенных серых оттенков. У парня жутко привлекательные лисьи глаза, покоряющие, вернее говоря. От них, как ни крути, трудно оторваться. Мужчина не раз пытался, отчаянно пытался, но его невыносимо влечет. — Другие миры? — задумчиво растягивает слова, отзывчиво покрываясь мурашками от раскаленного дыхания на коже. Чонгук будто специально придвинулся вплотную, глядя непростительно изучающе. — Я не исключаю их существования, скажем так, как и теория относительности не исключает. У нашего мира есть свои правила, законы, которые людям придется еще долго постигать, но ведь… раз уж даже время относительно, единственная вещь, какую, казалось бы, человек способен контролировать. Не в буквальном смысле, разумеется, я всего-то хочу сказать, что времени, держащего Землю в привычном нам порядке, как такового не существует. Это искусственная вещь. Время относительно. Оно меняется в зависимости от тяготения, пространства и материи — причем последние два взаимосвязанные, вследствие чего создается само понятие «тяготение». Вселенная искривлена под напором массы небесных тел. И люди неплохо изучили законы искривления. Но что происходит вне этого всего? Как там идет время, понимаете? — после неосознанной эмоциональной тирады запинается. Мужчина исступленно смотрит молодому итальянцу в душу. — Вы знакомы с теорией относительности Эйнштейна? — риторический вопрос, поскольку все вышесказанное непоколебимо подтверждает. — Действительно, мы существуем в искусственно придуманном времени, — он машинальным движением тянется к портсигару и достает две сигареты. Юнги лениво обхватывает фильтр губами, подкуривая с предложенного огонька зажигалки. — Вас тоже изумляет феномен, гласящий, что мы видим звезды с грубым опозданием? Самую близкую, кроме Солнца, — на четыре с половиной года позже. И все вследствие того, что дикая скорость света не успевает преодолеть расстояние между звездой и Землей быстрее. Скорость света, которая становит триста тысяч километров в секунду. Невообразимо, — легкие вдыхают горький дым. Тема завернула куда-то в глубины тонкостей астрономии. — Не знаю насколько информация достоверна, но одна из звезд созвездия Ориона, говорят, должна взорваться или, возможно, уже давно взорвалась, просто мы пока из-за расстояния не видим, — с загадочной улыбкой выдыхает облако едкого дыма. Чонгук почему-то теряет голову рядом с ним. Какое же все-таки парень возвышенное существо, познает не только сущности человека, но и Вселенной. Его бессознательно тянет к неизведанному, к большему. К многолетним тайнам бытия. Мужчина наглядно видит в любопытных глазах зачатки исключительной гениальности. — Были такие предположения насчет Бетельгейзе, альфы Ориона, но не могу сказать наверняка, к чему это привело, — он на секунду застывает, после чего, странно растягивая губы в улыбке, нагибается к выдвижному ящику. Находит шариковую ручку и осторожно стряхивает пепел в емкость. — Можно я соединю ваши родинки? У меня с первого мгновения, когда я их только увидел, появилось подобное навязчивое желание, — садится вертикально на кровать, лукаво сужая карие глаза. Юнги вдруг становится неописуемо смешно. — Вы как ребенок, — ворчит, но никаких попыток сопротивления не предпринимает. Чонгук интерпретирует это как косвенное разрешение. Он легким движением задирает белую рубашку, проводит пальцем по гладкой коже, облизывает нижнюю губу и, из-под упавшей челки поглядев на художника, принимается тщательно соединять родинки. Юнги несколько раз дергается, когда становится слишком щекотно, но после, увидев блеск на дне расширенных зрачков, отчаянно выдыхает. В груди сердце неистово сжимается, пускает к конечностям судорожную дрожь. Чонгук нагибается к деликатно выступающим ребрам, тяжело дышит, мягкими поцелуями усыпая линию от грудины к пупку. Сознание мутнеет от увиденного. У мальчика действительно родинки создают идеальное созвездие. Мужчине становится чересчур дурно. Юнги, к тому же, ненасытно допивает вино, откладывает бокал и несмело зарывается пальцами в кудрявые угольные волосы. В сладостном порыве тянет их вниз. Чонгук, внезапно стискивая руками тонкую талию, оставляет непристойный алый след ниже реберной дуги. Как же хрупкое тело выгибается, ластится, боится неизведанного… Стремится дотянуться к загадочным звездам, соприкоснуться с прекрасным. Обветренные губы настойчиво двигаются вниз, к джинсам, целуют кожу на бедренных косточках, язык щедро облизывает. В поле зрения непреклонно мелькает миниатюрное созвездие Ориона. — Чонгук, — ласково шепчет, поднимая чужое лицо за подбородок. — Что ты делаешь? — ноги начинают заметно трястись. Француза определенно ведет от услышанного обращения. — Хочу подарить новые эмоции, — уверенно опирается ладонями об матрац по обе стороны от гибкого тела, интимно нависая над ним. Юнги предвидено секунду теряется, кусает внутреннюю часть щеки, отводит взгляд в сторону и неловко смыкает ресницы. Внутри что-то неудержимо умоляет поддаться. — Насколько новые?.. — его тонкую руку подносят к губам, поочередно целуют пальцы. Совсем не требовательно, грязно или вульгарно, наоборот — заботливо, подчиненно, околдовано. Будто сам Чонгук боится к нему прикоснуться, боится всего, что может в дальнейшем ощутить. Юнги ведь не такой, как все. Настолько особенный, загадочный, сродни бескрайнему космосу. Вдруг здравомыслие потеряет, как большинство ученых, жаждущих его тайны познать? — Мне кажется, совершенно новые, — не лжет. Зрительный контакт продлевается не больше минуты. Парень первым накрывает чужие искушающие губы. Обнимает за шею, цепляется за густые волосы, прячет робко слезящиеся глаза. Уже мозг не справляется с количеством нового… сумасшедшие порции эндорфина. Он не приспособлен до подобного, душа излишне глубоко воспринимает, запоминает каждую деталь. Как ему в данную секунду хочется слиться с Чонгуком. Забраться к нему внутрь, увидеть все с другой стороны, проверить, какие тот испытывает чувства. Такие же ненормальные? — Тебе страшно? — хрипит француз, не в силах оторваться от редкостных малиновых губ. Снова их лижет, кусает, чмокает, дает минимальное время на передышку — и так по блаженному кругу. — Немного, — с опаской концентрирует внимание на осторожных попытках мужчины расстегнуть джинсы. Пуговица, будто специально, без сопротивления поддается, за ней молния. Вот уже плотную ткань приспустили к середине бедра. Юнги неосознанно увеличивает напор поцелуя, все реже отстраняется, впиваясь пальцами в широкие мускулистые плечи. — Не стоит, я буду очень аккуратен, — улыбается, отчаянно стараясь поверить в реальность происходящего. Чувства такие, будто находишься во сне. Но умоляющий, восприимчивый и запуганный вид мальчика не разрешает усомниться. Не дает права на легкомысленную ошибку. — Хорошо… — шепчет, смущенно наблюдая за тем, как Чонгук тянется к его белью, фалангой прокрадываясь под резинку. Оттягивает мгновение, заставляет парня испытать мучительное ожидание, перебиваемое нетерпением. — Ты специально, — пауза, — издеваешься? Довольные золотистые радужки изощренным блеском подтверждают. — Мне что-то конкретное сделать? — нагибается, бесстыдно всасывая кожу чуть выше линии белья. Периферическим зрением следит за изнывающим художником. У того, кажется, выступила легкая испарина на висках. Длинные пальцы до треска стискивают кремовое одеяло. — Да, — послушно дозволяет снять с себя мешающие джинсы. Пленительные ноги остаются абсолютно обнаженными. — Скажи, — губы влажно касаются внутренней части бедра. — Я все сделаю. У Юнги неестественная дрожь сковывает тело. В мыслях столько безобразных желаний… — Я хочу, — силится овладеть уверенностью, но голос характерно срывается. — Пожалуйста, поцелуйте меня… там, — ладонь рефлекторно прикрывает от чего-то слезящиеся глаза. Боже, как стыдно, но чудовищно хорошо. Как вообще не потерять сознание? Чонгук решает какое-то время не измываться, а наконец подарить удовольствие, поэтому, приспуская чужое белье, он с обворожительной улыбкой обхватывает возбужденный член губами. У наблюдателя поле зрение мутнеет, стоило лишь воспринять картину происходящего целиком: уверенный крепкий мужчина, чьи руки сейчас провокационно напряжены, усыпанные переплетом вздувшихся вен. Прежняя укладка напрочь растрепалась, вьющиеся волосы ниспадают на глаза, цвет которых вынуждает поперхнуться. Вокруг мир будто взрывается, пылает, пеплом разлетается по ветру. Впереди мерцают белые пятна. Потом черные. Дыхательные мышцы парализует. Слезы характерно скатываются по скулам, в то время как Юнги пристально глядит на Чонгука. Истинный дьявол, умеющий довести до грани исступления. Парень умирает под его головокружительными ласками. Мужчина с хитрым отблеском заглатывает деликатную плоть, размашисто облизывает, ухмыляется. Юнги жутко нравится за ним наблюдать. Головка члена касается неба, щеки, попадает в глотку… пальцы на ногах импульсивно поджимаются. Хочется дольше испытывать исходящий внутренний жар. Он вдруг прерывисто вскрикивает, стонет, выгибается, растерянно видит, как собственная сперма пачкает чужую крепкую руку. — Какой же ты все-таки нежный, — негромко молвит Чонгук прежде, чем его остервенело целуют. Юный художник вовсе растаял, расплавился. Примет любую форму, какую лишь пожелают. Еще никогда в его короткой жизни не происходил столь разрушительный хаос, укрощающий остальные мыслительные потребности. Сейчас он живет эмоциями. Утопает в них. Тело, будто преисполненное ими, рассыпается. — Что ты со мной сделал… — измученно шепчет, наблюдая за тем, как мужчина спокойно поднимается с кровати, удаляется в ванную, по звукам шипящего потока воды можно сделать вывод, что тот моет руки, потом раздается резкий скрип и в поле зрения попадает демоническая улыбка. Чонгук увлеченно вернулся на свое место, скользя чуть мокрыми руками по обнаженным бедрам. Видит густо покрывающуюся мурашками кожу. Страстно припадает губами сначала к коленной чашечке, — парню удалось заметить изменившейся пигмент радужек — затем пошлыми поцелуями опускается вниз. Юнги откровенно не знает, как совладать с разрывающими на кусочки чувствами. Складывается впечатление, будто действительно дотянулся к звездам, нырнул в невесомость, в тягучую бесконечность. В чужих пальцах мелькает тюбик какой-то жидкости. Вот она уже скатывается по мокрым фалангам. — Я не сойду от этого с ума? — испуганно смотрит, параллельно обнимая француза за шею. У него не получается предположить личную грядущую реакцию. Насколько глубоко в душу сможет проникнуть Чонгук? — Не знаю, — признается, аккуратно поглаживая внешнюю часть сжавшегося отверстия. Неотрывно смотрит, как сладостно отвечает дрожью утонченное тело. — Ты на редкость гениален. Твоя восприимчивость сильнее обычной. Переизбыток удовольствия непременно лишает рассудка, — грудным голосом рассказывает, медленно проскальзывая двумя пальцами внутрь. Юнги весь напрягается. Боится. — В конце-то концов, вдохновение и впечатлительность — единственные орудия гения*, — с доверчивой улыбкой поддается. Опирается лбом об висок мужчины, загнанно дышит, стискивает зубы, не в силах определить, действительно ли вокруг комната кружится. Чонгук же, окольцевав свободной рукой полюбившуюся талию, тщательно старается подготовить искреннее чудо. Пальцами размашисто касается гладких стенок, интуитивно находит уязвимый комок нервов, задевает его, удовлетворенно вслушиваясь в мелодичные стоны. Какой все-таки красивый голос… Хочется навязчиво доводить до такого стабильно. Блаженство мальчика лучшая услада для единственных ушей. Опьяняет понимание, что таким этого великого человека еще не видел никто. Наконец пальцы более-менее свободно двигаются. Парень продолжает опасливо держаться за широкие плечи, иногда заглядывает серыми глазами в мысли, ранимо показывая скатывающиеся по щекам слезы. — Из-за чего ты плачешь? Я делаю что-то не так? Чонгук нежно усыпает шею поцелуями, гладит поясницу, изредка доходит до ягодиц, обращается с художником до такой степени трепетно, как ни с кем и никогда в жизни больше. По-прежнему происходящее кажется чарующим сном. — Нет-нет… — вслепую находит чужие губы и беззащитно целует. — Я плачу потому, что вы делаете все именно так, — стиль речи превращается в кашу. Формальные и неформальные обращения слились. Между понятиями утратилась разница. Все прежнее становится безликим, однообразным. Только сейчас — насыщенная патокой вечность. Мужчина в какое-то мгновение кладет голову на судорожно вздымающуюся грудь. Целует несколько ребер. Жадно вдыхает исключительный цветочный аромат. — Можно мне войти? — сглатывает. Сознание неконтролируемо мутнеет, будто в приступе безумия, в алкогольном бреду. Сердце, кажется, вот-вот разорвется. — Не пальцами… — надсадным голосом добавляет, осторожно впиваясь зубами в кожу над ключицей. Оставляет характерный развращающий след. Юнги грациозно закидывает ноги на чужую поясницу и коротко кивает. Его губы в бесчисленный раз неудержимо целуют. — Мой космический мальчик, — напоследок проводит фалангой по соединенным родинкам и тянется к карману штанов за презервативом. Младший очаровательно краснеет, но, тем не менее, внимательно следит за тем, как француз приспускает спортивки с бельем и раскатывает резинку по болезненно стоящему члену. Темные брови мучительно заламываются. — Как же я теряюсь рядом с тобой… — исступленно шепчет, приставляя головку к умело растянутому колечку мышц. — Смотрите только на меня, умоляю. Твердая плоть волнообразным движением проникает внутрь, срывая с малиновых губ протяжный стон. — Больно… ах, подождите, — цепляется пальцами за крепкие предплечья, — не торопитесь. Чонгук развязным движением закидывает стройную ногу себе на плечо. Лукаво облизывает внутреннюю часть, прикусывает кожицу, старается надолго запечатлеть томительные ласки. Угол проникновения изменяется. Он будоражащим движением делает новый толчок. Парень послушно выгибается в его руках, отбрасывает пшеничную голову на подушки, тем самым украшая их вьющимися прядками волос. Жемчужины плотно прилегают к расцелованной шее. Тонкие пальцы скручивают ткань одеяла. Серые глаза смотрят исключительно на мужчину, игнорируя скапливающуюся влагу наслаждения. В комнате еще витает запах красного вина, исходящий от бокалов с бутылкой, и табачного дыма. Юнги опрометчиво разрешает делать с собой все, что душе угодно. Белая рубашка от Prada вовсе помялась, растрепалась, почти не скрывает покрывшуюся испариной грудь. Изо рта неосознанно вылетают стоны, один за другим, и каждый оставляет шрам воспоминания глубже предыдущего. — Только не останавливайтесь… — тихо умоляет парень, притягивая Чонгука к себе за затылок. Последний заколдованно улыбается, его черные волосы на висках вспотели, радужки приобрели ошеломительный золотистый цвет. Движения становятся резче, грубее, до сияющих звезд под ресницами. Юнги до беспорядочных мурашек нравится. Французский любовник безжалостно знакомит с новым, прежде неизученным миром. Мальчик в жилистых властных руках неосмотрительно млеет. Ощущения такие, будто наступил конец света, однако именно их это нисколько не касается. Все вокруг рушится, но они по-прежнему видят друг друга. Данная картинка намертво выжигается на сетчатках пылающих глаз. Еще толчок. Новый и новый. Чонгук поразительно искусно меняет углы проникновения. Доводит до чего-то совершенно невозможного. Юнги в последний раз старательно стонет, плачет, ловит нахальные губы и забывает обыкновенно дышать. Во второй раз он покладисто кончает. Чувствует ленивую улыбку мужчины в поцелуе. Тот также, остановившись на короткое мгновение, почти следом изливается. Наверное, именно это называют безумием. Молодое тело непредвиденно достигло своего эмоционального предела.

* * *

Какое-то время в комнате стояла умиротворенная тишина, никаких посторонних звуков, лишь изредка неровные дыхания прерывали ее. Юнги стеклянными глазами смотрит в потолок, нежно перебирая угольные прядки лежащего у него на животе мужчины. Состояние личного тела поражает: что это за теплая, обволакивающая каждую клеточку волна? Необъяснимые мурашки и дрожь. Болезненные спазмы под ребрами, стоило только припомнить моменты случившегося. Редкостного оттенка улыбка украшает зацелованные губы. — Мне удалось подарить новые эмоции? — грудным голосом молвит, заинтересованно касаясь пальцами обнаженного бедра, на котором остались насыщенные следы укусов и поцелуев. Парень коротко вздрагивает и лишь глубже проскальзывает фалангами в густые волосы. — Абсолютно точно да, — без тени смущения шепчет, накрывая свободной ладонью щеку Чонгука. Получает обходительный поцелуй. Еще один. Потом его ребячески кусают за большой палец. — Как вы можете быть одновременно настолько сексуальным и до такой же степени ребенком? — посмеивается, боковым зрением наблюдая, как бесстыдные руки опускаются к ягодицам. Рефлекторно стискивает челюсти. — Такой уж я родился, — играет бровями, неохотно поднимая голову с впалого живота. — Можно мне еще кое-что вам показать? — внимательно разглядывает нагое тело мальчика, которое слегка прикрывает расстегнутая белая рубашка. Он почти перестал смущаться. Смотрит в ответ куда более вызывающе. — Буду только рад, — очаровательно убирает волосы за ухо. — Только налейте мне еще вина. Чонгук, оставляя поцелуй на изгибе шеи, берет стеклянный бокал и наливает чуть больше стандартной порции. — Идемте, — по-джентльменски протягивает руку, дожидается, когда парень об нее обопрется и с кряхтением встанет с кровати. — Вам очень больно? — настороженно заглядывает в серые глаза, где, кажется, мерцают таинственные блики. В этом взгляде определенно что-то сегодня изменилось, в самом Юнги — тоже. — Терпимо, не обращайте внимания, — соблазнительно прикусывает нижнюю губу и застегивает пуговицы рубашки. — Во мне больше радости, чем боли, — пожимает плечами, отпивая с бокала немного терпкого вина. Чонгук молниеносно замечает, что походка у парня стала запредельно грациозной, воздушной. Он будто перевоплотился. Не ступает по деревянному полу — порхает. Смотреть на него становится особенно изощренным удовольствием. Пуще прежнего, откровенно говоря. — Так что вы хотите показать? — с ухмылкой ступает впереди француза, беззаботно употребляя полюбившийся дорогой напиток. Иногда разворачивается к пристальному наблюдателю лицом, подмечает медовый цвет радужек и непринужденно наклоняет пшеничную голову к плечу. Золотые прядки так и сыплются на завораживающие черты лица. Мужчина в одно мгновение перехватывает его поперек талии, заботится о том, чтобы вино не пролилось, ловко утаскивая в одну из роскошных комнат. Из особенностей общего коридора удалось заметить лишь множество картин в массивных позолоченных рамках, какие-то мраморные статуи, вычурные люстры. Открывшееся взору невиданное прежде помещение изумляет. Много пространства, большие окна с извилистой металлической решеткой, книжные стеллажи, коричневые кожаные диваны, декоративный стол, невероятно пушистый кремовый ковер, численное использование красного дерева в интерьере. Но необратимо привлекает раритетный граммофон, рядом с которым находится до отказа забитая виниловыми пластинками в конвертах полка. — Боже мой… — неживым голосом выдыхает Юнги, с опаской поглядывая на завлекающие вещи. — У вас целая коллекция виниловых пластинок, с ума сойти, — на предательски трясущихся ногах подходит ко всему ближе. — Я сейчас потеряю сознание… — признается, уставив ошарашенные глаза на расслабленного француза. — А он рабочий? — имеет в виду граммофон, незамедлительно получая в ответ сдержанный кивок. Почему-то от накрывших впечатлений наворачиваются хрустальные слезы. Какой же он все-таки эмоциональный бывает. Особенно становится таковым вследствие влияния Чонгука. — Включить вам какую-нибудь песню? — с лукавой улыбкой спрашивает, наслаждаясь неудержимым потоком эмоций милого мальчика. — Включите… — судорожно делает очередной глоток вина. — Можно мне сигарету? — заметив на столе другого, исключительно ювелирного дизайна портсигар, указывает пальцем. Получает утвердительный кивок. Сигарета вспыхивает в изысканных губах. Чонгук задумчиво пробегается пальцами по множеству пластинок, хмурится, выбирает, как ему кажется, подходящую, достает из конверта, кладет на специальную панель, умелым движением прокручивает тонкую ручку и, услышав растекающуюся из трубы музыку, ухмыляется. — Edith Piaf — La Vie En Rose, вам должно понравится, — становится возле стола, опирается об него поясницей и также достает сигарету, поджигает. Юнги в свою очередь, трепетно вслушиваясь в приятную мелодию, допивает остатки вина и откладывает бокал. Белая рубашка ели-ели прикрывает ягодицы, провоцируя своим положением размеренно курящего Чонгука. Сколько уверенности появилось в молодом человеке, невероятно. Медовые глаза неприлично следят за тем, как привлекательное тело начало беззаботно кружиться. Юнги, радостно улыбаясь, небрежно закатывает рукава рубашки, обхватывает губами фильтр, затягивается, пластично качая бедрами в такт французской музыке. Ему в данное мгновение хорошо, как никогда раньше: в голове ни единой мысли, никаких проблем, трудностей, забот, только пьянящая старая музыка, роскошное шато, сигаретный дым и озорно наблюдающий за движениями Чонгук. Ноги сами его куда-то несут, будто хотят оказаться в воздухе. Белая ткань подымается каждый раз вместе с руками, оголяя жутко завлекающие ягодицы. Никотин украдкой расслабляет мышцы, дарит некое умиротворение. А мальчик дальше танцует, счастливо кружится, смеется, то подступает к мужчине, то отходит назад, пальцами поднимается от талии к шее, потом к голове, задирает рубашку, ерошит пшеничные волосы. Изысканное жемчужное ожерелье подходит ему как никому другому. Кое-какие пуговицы остались расстегнутыми, вследствие чего помятый ворот спадает с плеча, радуя глаза Чонгука волшебным непринужденным видом. Последний, складывая руки на груди, лениво держит губами фильтр сигареты. Обстановка вокруг напоминает щепетильное прошлое: винтажный дизайн, граммофон, виниловые пластинки, никотиновый дым вокруг, улыбчивый юный парень, надевший чужую рубашку, порхающий под французский классический шансон. Как подобное может не впечатлить? Чонгук чаще и чаще съезжает взглядом к длинным ногам, наклоняет голову в бок, стряхивает пепел, любуясь периодически обнажающимися ягодицами. Песня постепенно доходит к неторопливому концу, после которого Юнги возвращается к удовлетворенному мужчине. — Вы поразительно танцуете, — тут же делает комплимент, воруя у малиновых губ поцелуй. — Понравилась песня? — Очень! — разнежено вешается на крепкую шею, с ехидностью во взгляде реагируя на бесстыдное касание к бедрам. — Давайте потанцуем вместе, — звучит больше как утверждение, нежели вопрос. Чонгук хрипло посмеивается, опуская докуренную сигарету в пепельницу. Парень вторит, любопытно поворачиваясь к коллекции пластинок. — Хорошо, — даже при желании отказать не получится. Он внимательно смотрит на названия песен, размышляет, но потом все же выбирает одну и запускает проигрывание. — Как она называется? — блестящими глазами видит, как ему галантно протягивают руку, тем самым приглашая на танец. Юнги тут же вкладывает свою, вторую размещая на мускулистом плече. — Dean Martin — Sway*, американский джаз, — вскидывает бровь, накрывая ладонью талию под рубашкою. Становится вплотную. Шаг назад, в сторону, поворот. Парень обворожительно смотрит, с заразительным смехом наклоняется назад, удивительно выгибает спину, откидывает голову, потом резко возвращается в исходное положение под напором движений партнера. Чонгук осторожно, придерживая за руку, кружит его в ритм мелодии, останавливает, утаскивает дальше в поток головокружительного танца. Иногда ладонь, не удержавшись на месте, сползает к пояснице. Лицо не отображает ни тени раскаяния. Юнги, играя с особенно несерьезным поведением мужчины, закидывает ногу на чужую поясницу, грациозно рассыпаясь в надежных руках. Их взаимные взгляды почти никогда не прекращаются. Смотрят друг на друга взахлеб. Атмосфера происходящего не разрешает размеренно дышать. Исключительно задыхаться. В одно мгновение Чонгук жадно припадает лицом к полуобнаженной груди, задирая чуть вверх красивую ногу. Изо рта младшего непредвиденно вырывается сахарный выдох. Музыка продолжает где-то там играть на фоне, в то время как мужчине жизненно необходимо отдышаться. Эмоции накрывают с головой. Топят. В таких обстоятельствах проще простого потерять здравомыслие. Юнги, мягко улыбаясь, оставляет неопределенный поцелуй на щеке и бархатным голосом шепчет: — Мне нужен холст, — аккуратным носом ведет вдоль кудрявого затылка. — Пожалуйста, достаньте его как можно быстрее, — последние слова превращаются в что-то сродни стона. Наглые губы француза обхватывают ткань рубашки, закусывают, тянут ее вверх, удовлетворяя грязные желание редкостным видом. Умел бы он рисовать, то главной маниакальной идеей было б получить голого мальчика на полотне. Данное размышление прорезает виски острой болью. Кажется, один неземной человек украл у него трезвый рассудок. И, похоже, возвращать не собирается. — Как скажете, — горячие руки скользят по мраморной коже вверх. Приторно ухмыляющиеся губы силятся поймать другие. Юнги со смехом уворачивается и не без труда выпутывается из пленительных объятий. — Можно мне выбрать песню? — щурит глаза, уверенно походкой приближаясь к полочке. Чонгук с легким разочарованием кивает, предпочитая в ближайшем будущем не слушать музыку, а лаской мучить милого паренька. Спустя минуты размышлений, Юнги достает какой-то бумажный конверт и протягивает его французу. — Мне просто известен Фрэнк Синатра, поэтому я ее выбрал, — пожимает плечами, непроизвольно поправляя взъерошенные непослушные волосы. — Эта песня достаточно печальная: в ней говорится про последствия окончания романа, — скептически поджимает губы и нерешительно вертит тонкую пластинку в пальцах. — Разве не начинаешь ценить моменты больше, когда понимаешь наличие их возможного завершения? Чонгук вдруг странно хмурится, анализирует услышанные слова и с удивлением соглашается. Комнату в очередной раз заливает старая мелодия, только с более меланхоличным оттенком.

Frank Sinatra & Tommy Dorsey Orchestra — I'll Never Smile Again

Мальчик достает новую сигарету, прикуривает, садится на массивный деревянный стол и мечтательно наслаждается атмосферой. Чонгук становится рядом, тоже берет сигарету, непрерывно следя за эмоциями объекта неконтролируемой страсти. I'll never smile again… Ресницы порывисто смыкаются. Никотиновый дым витиевато закручивается в воздухе. …until I smile at you. — Знаете, мне она нравится больше предыдущих, — не сразу признается, чувствуя обжигающую ладонь на спине. Поворачивается. Фильтр нежно соприкасается с его необыкновенными губами. — А вам? Чонгук неожиданно зависает на сиянии дымчатых глаз. — Да… — шепчет. I'll never laugh again, — звучит глубокий голос Синатры. — Поцелуйте меня, — откладывает недокуренную сигарету и, наблюдая за поведением мужчины, отзывчиво к нему льнет. Чонгук рвано выдыхает в сторону дым, поднимая очаровательное лицо за подбородок. Сердце без всякой на то причины болезненно затрепетало. Он, не теряя ни секунды, накрывает сумасшедше полюбившиеся губы. Окурок оказывается лежащим на дне пепельницы, а юный мальчик, выгибаясь в пояснице, отнюдь не сопротивляется, когда с него чувственно снимают дорогую рубашку. …what good would it do?