Значение тишины

— Вам нужно направить силу, не используя формулу, следовательно, примените закон Диккенса о нематериальном преобразовании в материальное с исключением уравнения профессора Селмона. А затем — выполните преобразование Альферно и Бельтинка. Для более точного результата нужно повторить последовательность вторичных законов Донтаресса, а после…       Гарри хочется побиться головой об стол, потому что ни единого слова Дамблдора он не понимает, но, разумеется, делает вид, что понимает, как и всякий студент, у которого под черепной коробкой есть хотя бы подобие разума.       Белладона тихо магией делает чай на кухне, стоит к ним спиной, но Поттер так и чувствует её страшно любопытный взгляд и в ужасе округлённые глаза, когда она поворачивается боком к проёму в столовую и нет-нет, а всё подглядывает за занятием.       Из-за комендатского часа, введённого Министерством, Дамблдор изменил порядок проведения их летних занятий, поскольку Гарри не мог придти на указанный им адрес из-за этих ограничений в нужный промежуток времени. И как итог — профессор сам приходил к ним на дом, имея некоторые расширенные полномочия. — Теперь сотворите заклининание. Вы ведь знаете закон Диккенса, мистер Берк?       Взгляд у Дамблдора такой, что становится совершенно очевидно — не знать этот мерлинов закон равносильно быть недорослем. — Конечно, сэр, — задушенно говорит Поттер и крепче сжимает древко палочки-крестража.       Шмидт настолько сильно поднимает брови, что они едва ли не наползают ей на линию волос.       Профессор уверенно закрывает учебное пособие, а потом отвлекается на принесённый Белладоной чай. — Благодарю. Мисс Шмидт, я вижу, что вам интересно. Вы уже третье занятие так пристально наблюдаете за нами. Тяга к знаниям — это похвально. Можете не стесняться, присаживайтесь рядом. — Подмечает профессор и делает глоток. Его идеально закрученные рыжие усы чуть намокают от попавшей на них влаги.       Гарри одними только губами шепчет мольбы о спасении, но Белладона разумно отворачивается и нарочито быстро поправляет фартук. — Нет-нет, сэр, что вы. Я просто… просто всегда готовлю в это время! — находится с ответом ведьма и быстро сбегает обратно на кухню, напуганная перспективой судьбы лучшего друга.        Поттер обречённо зажмуривается. Никакой поддержки — его бросила даже всегда преданная Белладона. Он совсем один среди всего этого вороха книг и Дамблдора, возлагающего на него слишком большие надежды.       Палочка-крестраж ощущается совершенно безвольной в его ладони, отказываясь подсказывать. А профессор всё выжидающе смотрит на него, попивая чай.       Гарри сглатывает. Дамблдор опускает фарфоровую чашку и глубоко громко вздыхает. — За эти недели вам многое придётся выучить, мистер Берк. Очень многое.       Взгляд из-под очков заставляет Поттера окунуться на минуту в прошлое, словно ему снова двенадцать, и он с Роном врезался на машине его отца в Плакучую иву. — Да, сэр.

* * *

      Поттер сидит за учебником, подперев подбородок рукой. Смотрит в окно бездумно, наблюдая как Шмидт в саду поливает её цветы с помощью магии. Белладона страсть как любила возиться в земле, хотя ранее мало упоминала об этом. Впрочем, многочисленные магические цветы в самодельных горшках в её доме служат подтверждением её страсти.       Гарри косится на растение в горшке на подоконнике. Чуть наклоняется, а цветок уже жадно шипит, щелкая лепестками — плотоядная зараза, которая чуть не откусила ему палец, когда он, наивный, думал, что Шмидт выращивает милые безобидные цветочки.       Он вздыхает и проводит рукой по лицу, откидываясь на спинку стула и смотря в потолок.       Информации столько, что у него болит не просто голова, а как будто сами мысли стонут и извиваются внутри, умоляя о пощаде.       Поттер никогда бы не подумал, что в Трансфигурации столько тонкостей. Он всегда действовал интуитивно, порой подглядывал у Гермионы, как она колдует на уроках, а иногда и вообще просто списывал. Хотя списать под зорким глазом МакГонаггл — тоже своего рода величайшее достижение. Только не в науке, а в навыках моторики и логики.       Здесь же ему нужно было не только быстро заполнить пробелы в знаниях, но и рассмотреть новые аспекты науки, при этом держа лицо — в конце концов, всё это мерцание и фокусы, связанные с этим, было плодом не его гения.       Палочка-крестраж лежит на столе. Она сейчас не окутана мерцанием, не творит немыслимые вещи — простая обычная деревяшка. Поттер давно не разговаривал с женщиной-крестражем, но почти чувствовал, как она хотела, чтобы он сам во всём разобрался и перестал на неё полагаться. А может, Гарри просто надумывает.       Поттер разминает плечи и снова опускает взгляд в текст, поправляя очки. Он сам в это ввязался, ему же и учиться. — Хардвин, я тебе принесу ужин в комнату. Не отвлекайся, учись! — заботливо кричит Шмидт с улицы.       Гарри страдальчески стонет, всем корпусом опускаясь на стол.

* * *

— Закон Морреля объясняется тем, что всё живое, преобразованное в неживое, имеет свойства временности, понятности, результативности и рекурсивного обращения. В уравнении фигурируют параметры времени, силы приложенной магии, константа Дирельса и иные факторы, которые могут быть… могут быть…       Поттер подглядывает в свой конспект, облизывая пересохшие губы. Он заново повторяет заученный текст и делает пассы палочкой, шепча заклинание. Пользоваться невербальной магией просто нет сил. Дамблдор мучил его практикой по пять часов в день, а все формулы в голове сливались в одну большую неразбериху.       Шмидт сидит у камина и любовно вяжет так называемые защитные «лапки» для листьев её очередного плотоядного растения, ну очень любившего тепло. — Могут быть изменены из-за внешнего воздействия: защитные барьеры или фоновая магия реликвий, — заканчивает ведьма за него.       Учитывая, сколько раз вслух Гарри повторял конспекты, неудивительно, что Шмидт и сама выучила некоторые темы.       Поттер кивает, снимает очки и трёт заболевшие от напряжения глаза. Он тянется рукой к миске с шоколадными конфетами, которые Шмидт с трудом достала во время страшного дефицита сладкого. Поттер уверен, что ведьма прокляла за эти конфеты немало старушек на главной площади рынка. Однако он вздрагивает от внезапного знакомого жадного шипения цветка на столе, которому Шмидт и вяжет эти самые «лапки». Магический цветок угрожающе шевелит лепестками, на что у Гарри невольно приподнимаются брови. — Это не для тебя, моя драгоценная красавица. Это для нашего Хардвина, ему нужен сахар для учебы. Ты получишь лакомство в виде сушеных мух, только если будешь хорошо себя вести и не кусать Хардвина. — Щебечет Белладона, делая очередной проворот спицами.       Гарри решает сделать опасный манёвр, живо руку вытягивает вперёд и успевает загребсти приличную горсть конфет, в то время как растение, отдалённо похожее на подсолнух, вертит верхним отростком и обиженно шипит, словно понимая речь своей хозяйки.       С наслаждением прожевав сладость, Поттер откидывается на спинку кресла назад, облизывая губы. Он едва ли не смеётся над самим собой, поскольку смотрит на несчастное растение с ехидством и вызовом, отвоевав себе небольшой приз.       Однако этот относительно мирный момент прерывается влетевшим через приоткрытое окно письмом в красной обёртке. Громовещатель.       Таких Поттер получил уже с дюжину после тех новостей в газете. Магические письма эти были с весьма неприятным содержанием в виде многочисленных оскорблений и жалоб вперемешку с насмешками. Громовещатели незнакомцы отправляли, потому как в сороковых эти письма можно было послать, не зная точного адреса получателя, в то время как для обычных писем, отправляемых совами, был нужен хотя бы примерный адрес. И, разумеется, громовещатель гарантировал донесения послания до ушей получателя.       Поттер закатывает глаза, а Шмидт призывает магией метлу, мгновенно откладывая вязание. — Ах ты зараза такая! Снова! Ну, иди сюда, иди. Магией тебя не возьмёшь, но физическую расправу никто не отменял!       Поттер трёт переносицу, в то время как ведьма метлой пытается достать носящееся по гостиной магическое письмо, формирующееся в бумажный рот и зубы. Закладка в форме языка противно торчит, письмо перескакивает по полу и столу то в одну сторону, то в другую, избегая ударов жёсткими прутиками метлы.       Ведьма злится сильнее, недовольная тем, что усилия не приводят её к успеху, а вот письмо подлетает к Гарри ближе и живо выдаёт: — Это не было моим намерением.       И после этой одной-единственной фразы магическое письмо само себя разрывает на мелкие кусочки, которые плотоядное растение тут же жадно подхватывает, но почти сразу выплёвывает — вкус однозначно не тот же, что у сушеных мух.       Белладона глаза округляет и даже метлу медленно опускает, которая сразу же, встрепенувшись, начинает сама по себе нервно подметать мелкие кусочки бумаги. — Это что, голос Реддла? — спрашивает она, уперев руки в бока, дунув на упавшую на глаза синюю чёлку.       Поттер в ответ плечами пожимает, но затем хмурится, закидывая в рот очередную конфету.       «— Ты ненастоящий. Ни один человек не смог бы такое сделать. Кто ты? Скажи мне, кто ты, Хардвин». — Этот… этот гаденыш ещё смеет что-то отправлять после того, что он устроил?! — Шипит ведьма, начиная раздражённо ходить по комнате кругами. — Это же надо иметь такую наглость. «Это не было моим намерением», — передразнивает она голос чудовища, морщась. — Как же! А чем тогда это было? Подарком на День Рождения! Да тебя теперь все считают подлецом из-за того, что он отправил те воспоминания в Министерство. Гаденыш, вот только я его увижу, так возьму и… и голову откручу, вот!       Белладона тяжело дышит, руками изображая жест того, как свернёт упомянутой личности шею. Вены на её шее напрягаются, а потом она резко поворачивается к Гарри. — А ты чего это такой спокойный?! Тебе что, всё равно?       Поттер картинно закидывает в рот последнюю конфету, отряхивает ладони друг о друга и берёт в руки свой конспект. — Да. — Совсем-совсем? — пристаёт ведьма, подходя ближе и наклоняясь. — Совсем-совсем. — Врешь же! — не отступает Белладона, пытаясь заглянуть Гарри в лицо, пока он прячется за пергаментами.       Поттер вздыхает и опускает конспекты, давая подруге посмотреть ему в глаза. — Меня не обязаны интересовать его извинения-интриги. Назад уже ничего не вернуть. Ко всему прочему, Дамблдор сказал, что благодаря этим газетным сплетням он и получил разрешение от Министерства нарушать комендатский час и приходить сюда. Так что в каком-то смысле это даже сыграло мне на руку.       Белладона фыркает и отстраняется, сложив руки на груди. — Ах, вот значит как ты думаешь? Ну, давай, пошли Реддлу ещё в ответ письмо с благодарностями.       Гарри кладет конспекты на стол. Руки в кулаках перед собой, одна рука крутит воображаемую ручку, словно заводит музыкальную шкатулку, а средний палец другой руки начинает показывать неприличный жест.       В ответ Поттер получает лёгким ударом декоративной подушки по лицу.

* * *

— При всём моём уважении, профессор, я вам не прислуга.       Дамблдор сидит в кресле, попивая уже десятую чашку чая за его визит. Нарочито-спокойно он подносит фарфор ко рту и делает ещё один глоток под ворчание Шмидт, возящейся с использованными пергаментами, которые преподаватель бросил на пол и не удосужился магией их схлопнуть. — И вы ничего не приносите к чаю, но едите всё, сэр. А ведь сейчас дефицит продуктов!       Дамблдор делает очередной глоток, но пальцы его крепче сжимаются на ручке чашки. Взгляд падает на кофейный столик рядом с ним — сахарное печенье в виде магических растений, осталась лишь небольшая горстка после часов занятий на сегодня. — Нахлебников я не потерплю в моём доме!       Дамблдор снова опускает глаза на жидкость в фарфоре. Чай был хорошим, редкая разновидность, завозимая в Англию из Франции — чудный аромат и вкус.       Гарри, только что закончив трансфигурировать второе кресло в гостиной в клетку с позолоченными прутьями, молчит. Он хочет напомнить Белладоне, что за эти занятия профессор не берет ни кната, но опасается заводить этот разговор, прекрасно зная вспыльчивую натуру его подруги. Ко всему прочему, это её дом — она здесь и хозяйничает. И ведь Шмидт права: Дамблдор действительно медленно, но верно истощает их запасы сладкого, которое в нынешнее положение весьма трудно достать.       Профессор вздыхает, ставя фарфор на кофейный столик. — Я вас услышал, мисс Шмидт. Однако ваши слова…       Белладона взмахивает палочкой, и кофейный столик, на который преподаватель положил ноги в грязных ботинках, смещается в сторону, отчего ступни профессора с грохотом падают на пол и сам Дамблдор замолкает от неожиданности, потеряв на мгновение равновесие. — И обувь очистите свою наконец! Каждый раз вот так приходите, мне надоело это терпеть. Это же нужно иметь такую наглость — в чужом доме! Мы же не магглы, ради Мерлина! — Заключает ведьма и, фыркнув, живо уходит из гостиной наверх.       На щеках профессора желваки ходят, он потирает лодыжку правой ноги, но тянется к своему волшебному древку и очищает обувь магией. Поттер трёт переносицу с некоторой досадой — и всё же, Дамблдор был в это время совсем другим человеком, имевшим весьма неоднозначный характер и двоякие моральные установки. У Гарри вертится на языке пару интересных выражений на этот счёт, но он оставляет их при себе, увлекаемый практикой — клетку теперь следовало трансфигурировать обратно в кресло. — Интересное у вас женское окружение, мистер Берк, — приглушённо говорит преподаватель, вставая с кресла и подходя к Гарри ближе, чтобы оценить результат его работы.       Поттер слегка напрягается. Эти слова ему не понравились. Они несли в себе неприятный подтекст. В сороковых равенство полов в магической Англии было отчасти спорным, пусть и у магглов женщины уже могли голосовать на равных правах с мужчинами. — Да, очень интересное, — соглашается Гарри, а потом поднимает глаза на преподавателя и добавляет: — Очень порядочное, сэр. Не согласны?       Дамблдор молча смотрит ему в глаза. Уголок его губ дёргается в неясной эмоции. — Разумеется. Согласен. Ну, что там у вас получилось? Показывайте.       Несмотря на то, что Дамблдор занимается с ним, не взимая платы в финансовом плане, Гарри прекрасно понимает, что такой человек, как Дамблдор никогда бы не взялся за дело без личной выгоды. Тем более сейчас, когда Грин-де-Вальд готовится нанести удар по магической Англии, а профессор имеет с этим всем большую историческую и личную связь.       Всё просто: если Поттер станет Мастером под началом Дамблдора, с этой удивительно красивой магией, профессор как его преподаватель получит свою долю признания и славы. Быть может, даже большей, чем сам Гарри.       Они пользовались друг другом, вынужденные следовать каждый своим целям. И оба это понимали, пусть и прятались за масками вежливости и высокопарных фраз, вроде — «Всё ради науки!».       Поттер знал этого человека уже другим, с опытом, жизненным и магическим, но некоторые вещи он чувствовал интуитивно даже тогда. Глубинное желание признания, жажда и даже голод этого признания уродовали любого человека с таким качеством личности. Кого-то медленно, кого-то, вроде Волан-де-Морта — быстро, поскольку Волан-де-Морт не добился желаемого, в отличие от Дамблдора.       Возвысившись однажды, человек теряет ощущение смирения перед лицом реальности и быстротечности жизни. Считает себя непобедимым, а потом на него сваливается осознание, что человек — это просто человек.       Дамблдор любил завуалированно говорить, что Гарри похож на Волан-де-Морта, но глубоко заблуждался в этом. Поттер не мог быть похож на это чудовище — у Гарри никогда не было больших амбиций, он просто хотел жить.       А вот у профессора они были.       Поттер складывает руки за спиной и выпрямляется, пока профессор смотрит на его практику — преобразованное обратно кресло, несколько парящих в воздухе пергаментов, растение и пару элементов одежды.       Дамблдор требователен на личных занятиях и подмечает любой недостаток. Гарри учился за эти полтора месяца куда более усердно, чем когда-либо. Впрочем, ещё во втором семестре он начал заполнять пробелы в Трансфигурации. Некому было подсказать, не у кого было подсмотреть, была мотивация и доля свободы. Женщина-крестраж не говорила с ним и не творила магию сама по себе через палочку-крестраж. Но у Поттера было достаточно времени и опыта пережитого, чтобы понять некоторые вещи и самому.       «Мертвое прикасается к мертвым. И тянет руку к живым».       Он смотрит на призрачно-голубое свечение. На трансфигурированном кресле сидит образ Бельвины, читающей очередной роман. Руки образа Рона перебирают парящие в воздухе пергаменты, и он ворчит беззвучно об очередных контрольных. Растение, по натуре плотоядное, мерцает и раскачивается из стороны в сторону, стремясь поймать летающую рядом муху — образ любимого цветка Шмидт. А тётя Петуния примеряет новые перчатки и шляпу, улыбаясь, от чего морщины на её призрачном лице натягиваются и на миг возвращают Гарри в детство.       Поттер отводит взгляд, крепче сжимая рукоятку волшебного древка. «— Так скажи мне, носить с собой смерть — это приятно? — Нет. Неприятно.»       Прошлое неразрывно связано с настоящим. Магия, её реализация, зависит лишь от силы воображения волшебников и ведьм, если не учитывать наследственные факторы. Мозг черпает силы из прошлого, основывает на нём свои решения, выводы и действует в соотвествии с этим же. Женщина-крестраж делает то же самое — использует память, чтобы создать из неё новые образы, создать в реальности отголоски былого, воздействующие на настоящее.       Он понял это окончательно — тогда, в поезде.       Танцующие мышки, Гремучая ива, меч Гриффиндора, кинжал Беллатрисы Лестрейндж, Гермиона, женщина-крестраж, дементор, оборотень, Смерть — всё это то, что было в прошлом Поттера в той или иной форме. И это же всё то, что создавала палочка-крестраж.       Это призраки.       Его призраки.       Его прошлое, в недрах его разума, сформировавшее его и сделавшего его таким, каким он является сейчас. Но это призраки, а призраки не могут говорить — лишь бездумно повторять всё то, что сами же говорили когда-то очень давно.       Основной столб магической науки, Трансфигурации — преобразование с учётом использования воображения, несущего в себе дыхание памяти. Волшебники никогда не смогут трансфигурировать то, чего прежде не видели хотя бы на картинках или колдографиях. Что-то изменить по своей воле можно лишь с пониманием конечного результата. Иначе — лишь воля случая и редкие ошибки. Так действует магия, так поступает Министерство с его целями подмять под себя мысли народа, так тонко шагает любая человеческая идеология, начиная от умения ходить и заканчивая самыми древними религиями. — Хорошо, — тянет Дамблдор, отстраняясь от мерцания. — Очень хорошо.       Свет в гостиной от камина и отблески от голубоватого мерцания творимой Поттером магии причудливо падает на черты профессора, искажая его, делая его тень выше, а лицо — зеленее от магического пламени. Выше, уродливее, с длинными пальцами и бледной змеиной кожей. Рыжие волосы в этих бликах сливаются с кожей тела.       В его глазах Гарри снова видит тот же голод, тот же алый блеск, что видел и прежде. Когда-то очень давно.       Поттер отворачивается, делает пасс волшебным древком, и мерцание медленно втягивается в кончик палочки-крестража. Мерцание исчезает, а профессор задумчиво смотрит в стену, на мерно тикающий циферблат механических часов. Тик-так, тик, тик — время утекает как песчинки памяти стремятся вглубь человеческого сознания. — Ещё пару недель практики, и в середине августа я договорюсь с Министерством о числах, чтобы вы сдали практическую часть диссертации и защитили её.       Поттер кивает и в отстранении смотрит, как Дамблдор собирает свои вещи в чемоданчик из кожи кельпи, как накидывает на себя мантию и прежде чем шагнуть в зелёное пламя камина и воспользоваться летучим порохом, берёт последние две сахарные печеньки с тарелки, ничего не оставляя им после своего визита, кроме пары крошек.       Гарри долго в некотором оцепенении стоит посреди гостиной, смотрит на свои руки, а после — прячет в рукаве палочку-крестраж и идёт наверх. Он обещал Белладоне вечером поиграть в подрывные карты.