Значение тишины

      Тень от тени — тень скачет по полумраку сцены. Пугливо и робко выходит в свет софитов. Касается половиц, бархатной алой завесы и золотой тесьмы. Мягко парит и приподнимается, а затем — обращается в другую тень, более сложную и многогранную.       Тень становится образом, образ — мыслью.       А мысль — реальностью.       Магия струится и обволакивает всю сцену, сложными нитями заклинаний выскальзывая из палочки. Голубоватое мерцание обращается туманом, мягкой мебелью, позолоченными подсвечниками, мерно горящими свечами, пейзажами городов былых времён, звёздным небом и глубинами тёмных влекущих вод.       Голос оперной дивы сладким волшебным покрывалом ниспадает в воздухе узором из волшебства и чувств. Второй голос, более низкий, вторит нежности первого, предлагая объятья обещаний и безопасности, соблазн страсти от таинства надежд и единения душ.        Тень от тени прячется позади них, образ сменяется образом, маска откладывается в сторону лишь для того чтобы примерить другую маску. Ввысь поднимаются кареты, роскошь гримёрных, кружево мозайки, шероховатость стен подземелья, покачивающаяся на водной глади лодка.       Но тень от тени на то и тень от тени, чтобы всегда оставаться незримой и быть меньшей в сравнении с даже слабыми отголосками истинных образов.       Челюсть напряжена, рука с зажатой палочкой дрожит, ладонь потеет, а тело деревенеет. Кровь внутри стучит набатом в ушах, нервы стонут от боли, разум затуманен тревогами и всеми подсчётами возможных событий. Гарри Поттер крепче обхватывает древко, ощущая, как оно выскальзывает из руки. Под черепной коробкой он слышит лишь какофонию из музыки и стука собственного сердца.       Он стоит в одном из широких боковых карманов сцены, прячась в темноте бархата занавес, не освещённый магическими софитами. Его магия струится из волшебного древка тонкими нитями подобно тем, что волшебники опускают в бутыльки из своего разума, чтобы после взглянуть на свои воспоминания в Омуте памяти.       Одно мановение руки подразумевает собой сотни магических переплетений и заклинаний, связанных с ним самим и его памятью. Вот небольшое кладбище с пугающими склепами, вот подземелье с элементами орнаментов гостиной Слизерина. А там — бесконечные винтовые лестницы, уводящие героев истории в глубины декораций, там — облачное небо, увеянное слабым солнечным светом, закатные лучи которого мягко касаются лица оперной дивы, освещая его.       Его собственные призраки, надевшие иные облики и служащие другим хозяевам. Магия, столь же сильная, сколь и слабая — пересекает грань между прошлым и настоящим, привнося в реальность отголоски чужого труда, чужой памяти, чужой истории.       В этом была своя особая красота — тихая и нежная, словно прикосновение человеческой руки из другого времени. В этом мерцании, которое Гарри так и не научился вырывать с корнем из магических переплетений, в этом призрачном голубоватом свечении, окутывающим любую воссозданную вещь. Величественная магия, внушающая трепет перед осознанием быстротечности времени.       Поттер сглатывает и облизывает пересохшие губы. Он едва ли ощущает рядом шелест ткани мантии той самой женщины из Министерства, выступающей сейчас в роли прямого наблюдателя, должной не отходить от него ни на мгновение, чтобы засвидетельствовать честность защиты Мастерства. Лишь краем взгляда он видит бледность лица и влагу, скопившуюся в её больших глазах, смотрящих на сцену. Голубоватое свечение бликами играет на её лице, восхищение преображает её и обращает в какое-то нежное существо, такое далёкое от жестокости и политических интриг.       Волшебство клубится в воздухе, пламя образов переплетается с музыкой и меняется, накрывая сцену новым покрывалом из мерцания, меняя снова и снова декорации с мерным шёпотом тайны любви и человечности, вплетается в историю и парит над ней, дополняя и раскрывая её.       Поттер свободной рукой вцепляется в бархатную ткань занавеса, чтобы удержаться на ногах. Пот заливает глаза, и всё пространство враз кажется ему таким маленьким — он остаётся наедине со своим волшебством, видя только его и чувствуя лишь собственную усталость. Для него все эти долгие часы он будто отделён от своего тела и смотрит на себя со стороны — движение руки, шёпот заклинаний, истощённость и отрешённость.       Он отдаёт всего себя в пылу момента, вдох-выдох, берёт себя в руки и снова становится прямо. Магия, равно как и нити заклинаний, вырывается из него так, словно из него высасывают душу, раз за разом требуя концетрации ума. Поттер всегда жил интуитивно, ошибался, падал и вставал, злился и раскаивался. Здесь же, в этот момент, все его чувства смешались, и он будто стал другим человеком — самим собой и в то же время нет.       Сила, тяжелая и густая, становится лёгкой и возвышенной, плывёт над его головой как и голос оперной дивы — снова и снова поднимаясь ввысь, без отдыха и права на ошибку.       Он смотрит вперёд, уже ставший привычным шёпот красок костюмов, не ослепляет его, и всё же Поттер замечает силуэт, слишком выделяющийся среди труппы, исполняющей страстную, далекую от нежности сцену.       Высокий женский силуэт, с длинными серебряными волосами, в свете софитов, кажущихся полностью седыми. С длинными руками, выписывающими в воздухе мягкие движения одними лишь пальцами, подобные нежному танцу одинокой души.       Поттер прищуривается, сжимает волшебное древко и неосознанно подаётся вперёд — делает шаг, шаг и ещё один.       Смерть оборачивается на него. Лицо её — скрыто в белой полумаске, а глаза, грозовые тучи, отражают его собственный взгляд. Она наклоняет голову, свет софитов падает на её совершенную кожу, полную светлого белого мерцания в тени театра и тени её черного длинного платья. Она протягивает руку к нему, медленно, зовуще. Алые губы её изгибаются в лёгкой полуулыбке, и голос её, полный тысяч голосов мёртвых, эхом проносится в голове Поттера:       — Мастерство — смерть таланта.       Поттер отшатывается и по звуку перезвона хрусталя откуда-то сверху осознает с чудовищной быстротой, что, отвлекшись, потерял концентрацию.       Огромная хрустальная люстра, с зажженными на ней магическими свечами, с громким перезвоном стремится вниз, прямо на зрителей в партере, пока артисты на сцене продолжают петь. Гарри взмывает палочкой вверх, в направлении расписного потолка, используя в этот миг всю силу, рвущуюся из него языками пламени страха. Боль пронизывает его тело, вгрызаясь в самые кости сквозь нервы и плоть, и он стискивает челюсти, повинуясь эмоциям как никогда прежде.       Хрусталь рассыпается радужной пылью, рассеивается, как дымка магических свеч, утопленных в водной глади слёз. Лёгким бризом проносится по своду купольного потолка, огибая его и туманом исчезая, подступая к каменным колоннам и зрительным местам.       Магия единым порывом медленно, пылинка за пылинкой, возвращает люстре прежний облик и крепит её обратно на потолок. Звон, звон и ещё один перезвон.       Но Поттер лишь слышит тишину. Кровь набатом стучит в ушах, и он, чувствуя набухшие пульсирующие вены на шее, восстанавливает концентрацию, отдавая на это все те крохи сил, что у него ещё остались.              Однако вопреки своему желанию держать магическое равновесие, Поттер снова смотрит на сцену в поисках высокого женского силуэта. Его взгляд безумным лассо метается из стороны в сторону.       Вместо Смерти он видит лишь одну из балерин, исполняющую свою второстепенную роль.       Гарри сглатывает, прикрывает глаза, снова открывает. Вдох-выдох. Осталось лишь две последние сцены. Он должен справиться.       Он справится. Он никогда не бежал от страха. И в этот раз — тоже не станет.

* * *

      Когда представление заканчивается, Поттер опускается на пол, судорожно дыша. Его трясёт, и палочку он еле в силах удержать. От напряжения он чувствует слёзы в глазах и торопливо прячет волшебное древко под рукав фрака, чтобы после стереть влагу с лица.              Гарри мало что видит вокруг себя, лишь слабо слышит аплодисменты артистам, выходящим на поклон.       Он обхватывает себя руками, чувствуя мокрые от пота волосы. Женщина из Министерства давно ушла, оставив его для совещания с коллегами о вынесении решения.       Поттер чувствует пустоту внутри, тело продолжает содрогаться. Он так устал, так сильно устал. Не было времени отдохнуть даже во время антракта — он делал себе заготовки для актов и отвечал на бесконечные вопросы комиссии, спустившейся к нему со своего учёного олимпа.        — Когда вы обнаружили в себе талант к Трансфигурации, мистер Берк? — Как часто вы практиковались до личных занятий с профессором Дамблдором? — Ваши родители подмечали за вами что-то необычное в детстве? Каким был ваш первый магический выброс? — Давайте поговорим о письменной составляющей вашей диссертации. Меня смутили вот эти выражения на пятой и далее страницах. Вам явно нужно практиковать научный стиль письма, раз уж вы так стремитесь влиться в этот определённый круг деятелей. — А что же ваша учеба в Хогвартсе. Профессор Вилкост упоминула на личной встрече, что у вас есть коммуникационные проблемы. Весьма настораживает, должен признаться. — А вы можете более подробно объяснить принцип закона Диккенса, применяемый вами, для создания вон той декорации? Нет-нет, я говорю о фоновой составляющей, вон там, прямо за колоннами.       И так по кругу.       Плечи тяжелеют, внутри всё вопит, голова кругом идёт, зрение рябит. Он часто тяжело дышит, сжимая и разжимая ладони в кулаки. Проводит рукой по лицу, разминает шею, промаргивается. А потом — ощущает на своём плече грубую ладонь. Дамблдор кивает ему, и Поттер спешит подняться, отряхивая парадный костюм. Ноги кажутся ватными. — Идите, мистер Берк. — Но как же… — Идите.       Поттер как в тумане идёт на ощупь, подталкиваемый рукой профессора. Щурится в свете софитов, бьющих в лицо. Слышит аплодисменты и слабо различает привставших со своих мест зрителей. Отдельные мазки лиц, смесь красок нарядов, замершая оркестровая яма, яркие макияжи актрис.       Он слышит как из толщи воды другой знакомый голос — режиссёр кивает ему, показывая жест рукой встать рядом с ним. — Мне выпала честь, — начинает режиссёр, и людская толпа замирает на мгновение, словно волна отлива аплодисменты от первых рядов партера до балконных заглушаются. — Объявить о решении комиссии Министерства по защите диссертаций и докторских работ. Сегодня не только премьера моей постановки, леди и джентельмены! Но и публичная защита докторской степени по такой великой магической науке, как Трансфигурация, одного из граждан нашей страны.       Гарри тяжело дышит, всё ещё пытаясь прийти в себя. Он сцепляет руки за спиной и краем глаза видит, как из боковых карманов сцены к режиссёру мягко выплывает та самая женщина из Министерства. Она отдаёт запечатанный конверт магу, а Поттер сглатывает, выпрямляясь и чувствуя скованность тела от сильного магического истощения. — Кандидат на докторскую степень сегодня отвечал за полную декорацию моей постановки, — нетерпеливо махнув рукой, продолжает режиссёр, волшебной палочкой вскрывая конверт. — И комиссия вынесла вердикт…       Маг замолкает, вчитываясь в строки пергамента, а потом поднимает голову и продолжает: — Присвоить кандидату, мистеру Хардвину Антаресу Берку, докторскую степень в области Трансфигурации нулевого порядка!       Овации вновь наполняют огромное помещение, а Поттер лишь круто разворачивает голову, впиваясь глазами в режиссёра.       Нулевого порядка? Они с Дамблдором надеялись лишь на второй порядок, учитывая некоторые перепетии с комиссией Министерства насчёт письменного вида диссертации Гарри и текущее положение дел в стране. К тому же, у самого профессора был только первый порядок в эти годы, а нулевого — не было ни у кого из живущих магов в магической Англии вплоть до семидесятых годов. Поттеру пришлось хорошенько покопаться в своей памяти, чтобы вспомнить бормотания Гермионы об этом на одной из лекций на его шестом курсе.       Поттер покрывается холодным потом, почти неестественно медленно принимая из рук какой-то маленькой девочки живые цветы, которые в военное время было практически невозможно достать. Букет из незнакомых ему сверкающих синих цветов. Он прижимает их груди, нежные лепестки мнутся о его парадный костюм.       В голове стоит гул из последующих поздравлений, оваций и шума среди зрителей.       Нулевой порядок.       Получение мастерства второго порядка освободило бы его лишь от Трансфигурации, Чар и ЖАБА по выбору. Но нулевой порядок — полностью его освобождал ото всех экзаменов седьмого курса, к которым он даже ещё не успел подступиться для подготовки, что уж говорить о досрочной сдаче. Такого уровня учёная степень подразумевала выпуск из магической школы моментальным экстерном, давала всеобщий почёт, признание и допуск в элиту учёного магического сообщества.       Но помимо всех этих преимуществ, она налагала и определённые обязательства. В частности — военную обязанность.       Поттер сжимает букет со страшной силой, в ладонь впиваются шипы, распарывая плоть. Горящим взглядом упирается в ложу, где был Министр со свитой из высших чинов правительства, с кучкой иностранных деятелей.       Вот чего они хотели. То, чего такие люди боятся, они хотят использовать по своему усмотрению, контролировать. Они не хотели скрыть правду о нём, а если и хотели, отказались от этой идеи, увидев иной путь. Вот почему за ним так пристально наблюдали, но не мешали ему. Вот почему заставили комиссию принять решение, которое не соответствовало истинному положению дел — у Поттера был далеко не нулевой порядок, возможно, первый, но не нулевой. У него было ещё слишком мало опыта в Трансфигурации, эта наука была слишком многогранна, чтобы познать все её особенности за пару лет даже самого усиленного изучения под руководством лучших преподавателей. Фактор молодости просто лишал Поттера возможности, чтобы овладеть такой силой.       Они хотят живое оружие.       Мощное, нетривиальное, полное сил и жизни.       Было бы слишком недальновидно не взять от талантливого, но проблемного волшебника всё, что у него было, выпотрошить на свет все его тайны и заставить служить, связав законами, славой и обязательствами, на которые он сам же и подписался. Лишить места в школе на последнем курсе, в летний период, когда успеть поступить в образовательные сферы, чтобы избежать призыва, уже просто невозможно — одни документы будут делаться несколько недель, а некоторые Академии и вовсе ещё месяц назад закрыли набор студентов.       Вот почему ему поручили защиту именно здесь, в театре. Все эти декорации, над которыми он работал — лишь прикрытие, способ увидеть его способности в действии и рассчитать, как именно его можно использовать в военных действиях с магической Германией.       И, видимо, они нашли его способности более чем удовлетворительными.       Поттер низко кланяется, как и все на сцене. Кровь капает с его рук, пачкая парадный костюм.       А в голове у него лишь эхом повторяется: «Мастерство — смерть таланта».

* * *

      Поттер морщится от вспышек колдокамер. Пробирается сквозь толпу журналистов, ведомый Дамблдором, лицо которого плохо читаемо. Мрачное и тёмное — эмоцию можно легко принять за зависть. Но Дамблдор — расчётливый человек, слишком глубоко понимающий глубинные корни политики, чтобы завидовать тому, что принесёт одни лишь беды.       Поттер теряет где-то по пути букет, всё смешивается в единый поток, и он чувствует лишь бессилие от собственной усталости и поводок, который это время медленно и болезненно затягивают на его шее.       Всё кажется настолько беспросветным, что на мгновение в мыслях Поттера проносятся обречённые мысли.       Приставить палочку к виску — так просто.       Просто приставь и открой рот.       Поттер огибает одну из журналисток, с горящими глазами вцепляющуюся в его плечо. Дамблдор сильнее тянет его за собой, почти грубо впиваясь в тело ведьмы, чтобы она не вторгалась в их личное пространство.       Два слова. Произнеси всего два слова.       Это ведь даже не больно. Сириус говорил об этом: «Умирать — быстрее, чем засыпать».       Дамблдор оборачивается на него с металлическим взглядом, и Поттер невольно смотрит на него. Мир сужается, и ему кажется, что всего остального больше нет — только он сам и этот металлический взгляд напротив. Они оба тонут в вязкости интриг, несправедливости, чужих идей и уродливости сути вещей.       Давай. Ты же просто маленькая песчинка. Ты всё равно ничего не изменишь.       Гарри стискивает челюсти и тверже шагает за профессором, тяжело опираясь на трость.       Какие бы тени не заползали ему в голову, Гарри Поттер не собирается их слушать. Даже если это его собственные мысли, прячущиеся глубоко внутри него и отравляющие его страхом и отчаянием.       Он не станет думать об этом. Он не будет.       Как и о многом другом.

* * *

      Поттер выдыхает дым от магической сигареты. Его любимые — шоколадные.       Он сидит в кресле, трансфигурированная Дамблдором трость по его просьбе из его галстука покоится рядом на его коленях. Магическое истощение давало о себе знать, и даже просто ходить Поттеру было тяжело и больно.       Фоном звучат музыка из магического граммофона и разные голоса в гостиной поместья режиссёра — Министр и его свита, перед которыми лебезят иностранные послы, сухо натягивающий улыбки профессор Дамблдор, сам режиссёр спектакля, пригласивший их на этот маленький банкет по случаю удавшейся премьеры, оперная дива, крутящаяся перед гостями в её ослепительно-белом платье, члены комиссии из Министерства с их суровыми высокомерными лицами и несколько представителей из высшего общества чистокровных магической Англии, чопорно оттопыривающих мизинцы от чашек с горячим чаем, подаваемым незримыми домовыми эльфами.       Дорогое сухое и полусладкое шампанское льётся рекой, звуки чоканий хрусталь об хрусталь, смех богачей, поздравления, сладкая лесть и пустые оскорбления, завернутые в обёртку из-под остроумных комплиментов.        — Миссис Малфой, моя дорогая, а вы помните, когда люстра чуть не упала на всех в партере? Какая изумительная магия, я даже сначала подумала, что это всё происходит по-настоящему. — щебечет Шмидт рядом.       Поттер лениво поворачивает голову, отвлекаясь от попытки подслушать разговор Министра и Дамблдора. Маги наложили Полог Тишины вокруг себя — услышать ничего не получалось с такого расстояния, а чтение по губам требовало от Гарри большой нагрузки на истощённый разум. А потому он просто предпочёл сосредоточиться на отдыхе и разговорах тех, кто был рядом.       Белладона смогла попасть в дом режиссера вместе с Абраксасом, приглашённым с его матерью. Гарри не уверен точно, но, казалось, миссис Малфой была очарована его подругой и была лишь рада такой экспрессивнной компаньонке.       Миссис Малфой — статная женщина в годах, с лицом, покрытым паутиной морщин и отметин бремени усталости, приходящей лишь с течением многих, многих лет. Видимо, Абраксас был поздним ребёнком — мать его была уже в действительно преклонном возрасте. Что-то выдавало в манерах этой женщины летящую элегантность, смешанную с огнём юности в её сердце и глазах.       Абраксас был очень похож на неё внешне, разве что не унаследовал её карих глаз и русых волос, тронутых сединой.        — Скажи, Хардвин, друг мой, ты ведь спланировал это заранее? Я говорю о том, как ты умело обошёлся с люстрой и её падением, — оглядывается на него Белладона.       В глазах ведьмы искрит гордость за него и искреннее счастье.       Гарри чуть тянется вперёд в ответ, ласково берет её протянутую ладонь и целует кончики пальцев, обтянутые в серебристые перчатки. — Конечно, — тихо отзывается он и отпускает руку подруги. — Врешь же! — восхищённо отзывается Белладона, так и не ясно, поймав его на лжи или нет.       Искра веселья пробегает в глазах Шмидт, и она поправляет свои идеально уложенные тёмно-синие волосы. — Впечатляет.       Лицо Поттера мрачнеет, и он склоняется обратно в своё кресло. Делает ещё одну затяжку, выдыхая дым.       Прямо за ним стоит чудовище, одной рукой держась за спинку его кресла, слегка перестукивая по коже мебели, а другой — чуть покачивает бокал с шампанским. Лицо Волан-Де-Морта мало что выражает. — «Впечатляет»! — вдруг передразнивает чудовище Шмидт, а потом снова говорит, обращаясь к миссис Малфой: — Моя дорогая, вы ведь были с нами в ложе, вы видели, как этот гаденыш с каменным, холодным лицом смотрел на представление и магию моего дорогого друга? Реддл ни слова не сказал до сих пор. И теперь — лишь это короткое и простое «впечатляет». Как оскорбительно! — Я полагаю, что моё мнение не может никого оскорбить, мисс Шмидт, — отзывается чудовище над головой Поттера, делая глоток из хрустального бокала. — Я действительно впечатлён. Но предпочитаю немногословность бурному проявлению эмоций.       Миссис Малфой мычит, уголки её губ чуть приподнимается, разрез глаз, мягкий от морщин, изгибается. Она внимательно смотрит на Гарри, а потом на Волан-Де-Морта так, словно если и знала чудовище раньше, увидела для себя что-то новое в его портрете личности. — Вы говорите прямо как мой покойный дед. Он тоже был немногословен на публике в личных вопросах, — отзывается миссис Малфой, отпивая чай из фарфоровой кружки. — Умер он довольно рано. Наложил на себя руки, когда моя бабушка умерла от Драконьей оспы.       Воцаряется неловкое молчание, чудовище чуть крепче сжимает обивку кресла над головой Гарри.       Поттер совсем не понимает, к чему была эта реплика, чуть хмурится, но неприятную паузу в беседе нарушает Абраксас: — Я так восхищен самой постановкой. Матушка моя описывала мне те времена, о которых шла речь в опере, и декорации, как и игра артистов очень правдоподобны. Такая несчастная, трагичная история о любви! А ещё, хочу отметить, оперная дива…       Малфой всегда так много говорит. Порой Поттер думает, что это что-то вроде приятного недостатка. Недостаток, поскольку слова, по большей мере, переоценены — по крайней мере, в глазах Гарри. Но и приятный недостаток, потому что иногда так много слов в чужой речи позволяют отдохнуть и не думать о том, о чем думать не хочется.       Поттер докуривает сигарету и тушит её в пепельнице, поднимая и свой бокал с шампанским. На голодный желудок он успел опьянеть, но в лёгком и хорошем смысле — усталость слегка отступила, дав возможность немного расслабиться.       Шмидт скучающе качает головой, слушая Абраксаса. Её платье, искрящееся в свете ламп гостиной, кажется кружевным звёздным небом, открывающим бледность её плечей и лебединую шею. Абраксас смотрит ей в глаза и активно жестикулирует, кажется, совсем не замечая отсутствия интереса. Щёки Малфоя розовеют, и Гарри полагает, что это совсем не от алкоголя. Поттер недовольно щурит глаза. — Как надеешься провести следующий год, Хардвин? — отвлекает его голос чудовища, и Поттер невольно приподнимает голову, чтобы посмотреть Волан-Де-Морту в глаза.       Волан-Де-Морт был образован. Конечно, он понимал, что Поттер больше не вернётся в Хогвартс. Не было больше нужды. — Мне нужно обсудить это с профессором Дамблдором, — мрачнеет Гарри и слегка ведёт рукой, сжимая хрустальную ножку бокала.       Отблески разными цветами падают ему на колени и трость, возникая из преломления света от пламени камина и приглушенных магических ламп.       Чудовище допивает свой бокал и садится перед Поттером на кушетку, спиной ко всем остальным из их маленькой компании, вертя пустой бокал в руках. — Ты читал моё письмо.       Не вопрос, утверждение. Раз Поттер воспользовался билетом на представление, отдав его Шмидт, то, вероятнее всего, читал.       Поттер не видит смысла озвучивать вслух очевидный ответ. Он сжимает челюсти от прилива раздражения, и запивает это чувство алкоголем. Чудовище продолжает смотреть ему в глаза. — Ты всегда сможешь обратиться ко мне в момент нужды, Хардвин. — Мне не нужна твоя помощь. — Люди полагают одно, — начинает чудовище, смотря на бокал в своих руках, а потом снова поднимая взгляд на Гарри, — надеются на второе, а получают в итоге ни то, ни другое. Жизнь непредсказуема. — Ты писал, что предпочитаешь, чтобы всё было рассчитано. — Верно, — спокойно отвечает чудовище, пальцами водя по хрусталю. — Но сейчас я думаю иначе. Люди меняются.       Поттер морщится. У него в груди возникает странное, незнакомое чувство, но он отпихивает его от себя, загоняя в глубины чертогов разума. — Знаешь, Хардвин, я вырос в приюте, — продолжает чудовище, и взгляд Поттера невольно резко метается к лицу Волан-де-Морта. — Так получилось, родителей у меня не было. В приюте быстро понимаешь, что стоит полагаться лишь на самого себя. Намного легче верить, что, если ты достаточно прозорлив и расчётлив, то сможешь не только выжить, но и наслаждаться жизнью. Это правда, отчасти, но в таком смысле люди начинают так сильно бояться своих собственных неудач, что забывают, что бояться нужно иного.       Гарри знает эту историю слишком хорошо и слишком плохо одновременно. Он видел воспоминания Дамблдора о Волан-Де-Морте в приюте, он испытывал сам сиротское детство, пусть и в доме тёти, которая взяла его к себе скорее из чувства долга, чем из любви. Он медленно пьёт шампанское, обжигающее горло пузырьками.       И все же, он не хочет думать об этом всём. — И чего же тогда нужно бояться по твоему мнению? Смерти, может? — спрашивает он, не сдержавшись и впуская в голос толику презрения, смешанного с отчуждением и страхом того, что это вовсе не было отчуждением. «— Что тебе снилось? — Смерть. — Ты боишься смерти? — Да. — Я тоже, Хардвин. — Я знаю». — Нет. И да. Больше бояться стоит того, что люди, которых ты любишь, покинут тебя.       Чудовище спокойно смотрит на него, впивается взглядом голубых ярких глаз, проникает под плоть и кровь, отделяя этот момент для них двоих, пронизывая само пространство, словно оставляя их двоих одних в этой огромной комнате, полной самых разных магов и ведьм.       Этот взгляд отзывается в Гарри с воспоминаниями о том, чего и кого он лишился. По собственной вине и по вине Волан-Де-Морта. С пламенем ненависти внутри него, которое никакая внешняя сила не способна похоронить. — Хорошо сказано, Реддл, — тихо говорит Поттер, туманным взглядом смотря в пламя камина. — Хорошо сказано.