Значение тишины

      Поттер открывает глаза. В голове не шумит, боли нет, вязкости в теле тоже. Ощущение, словно он просто лёг спать, а наутро проснулся бодрым и полным сил — впервые за эти долгие, долгие месяцы, когда он почти и не спал, судорожно готовясь к защите, вымотанный практикой с Дамблдором, а после — мучениями разума ночью после защиты, перед днём встречи с Министром.       Гарри щурится — без очков он всё так же видит плохо. Различает силуэт с тёмно-синими волосами около постели, рядом с ним. Шорох ткани, дуновение порыва ветра из открытого окна. На него надевают очки.       Лицо Белладоны оказывается совсем близко — бледное, с чуть размазанной тушью на глазах, тонкие пальцы ведьмы нежно заправляют локон его волос за ухо.       Белладона молчит. Но от её взгляда Поттер чувствует, как в груди щемит. Не было жалости в её глазах, нет — лишь печаль. — Мне жаль, что ты это видела, — отзывается он, слегка хрипя и чуть приподнимается в постели, проводя рукой по лицу.       Шмидт продолжает молчать, прикасается к его колену, накрытому тонким одеялом. Она отрешённо глядит на ткань и неосознанно отдирает скатавшиеся ворсинки. — Ты перестал принимать зелья, которые тебе дала мадам Элайза? — Они давно закончились, Беллс. — Почему не сказал мне?       Гарри отворачивается к окну. Пошёл летний дождь. Гроза, чуть клонящая деревья к земле, крупные капли, падающие на подоконник, на котором магические цветы недовольно дрожат от холода. Такое тёмное небо, что заслоняло любой крохотный лучик солнца, отчего комната Гарри погрузилась в полумрак. — Думал, что всё будет в порядке. Да и не достать их нигде уже, — собственный голос кажется Поттеру таким далёким, словно чужим. — Министерство контролирует выдачу рецептов всех психотропных препаратов. Я никогда не поступлю в Академию, если обращусь к лицензированному Целителю разума с просьбой о рецепте.       Белладона вздыхает и отнимает руку от колена Поттера, трёт переносицу. Потом дрожащей рукой прикрывает рот и смотрит тоже в сторону окна, на бурю. Где-то сверкает молния яркой ломанной линией на тёмном небе, и громыхает гром. Магические растения на подоконнике испуганно жмутся друг к другу.       Гарри сглатывает, когда подруга наклоняется к нему, забирается в узкую одноместную постель, скрипущую под весом второго тела на матрасе. И его внезапно прорывает: — Я не хочу жить, — шепчет он, уткнувшись лицом в её грудь, чувствуя, как глаза застилает пелена слёз. — У меня всё отобрали. Родителей, детство, желания, мечты. Мои способности они используют по своему усмотрению, в газетах выворачивают всю мою жизнь на всеобщее обозрение. Они сидят там, под землёй, говорят о войне, а сами своего настоящего мнения высказать даже не могут — слушают кого-то, кто там — ещё сверху над ними. Дают титулы, звания, обещания, которые ничего на самом деле не стоят. Заставляют думать и делать то, что они хотят. А я ничего не могу сделать. Я ничего не могу сделать.       Белладона сильнее прижимает его к своей груди и губами прикасается к его лбу, гладит дрожащими пальцами по волосам. Тянет его на себя, но Поттер отказывается смотреть на неё прямо. Он не хочет, чтобы даже она увидела слёзы на его лице — след его уязвимости, открывшейся как большая кровоточащая рана. Это было что-то глубинное, что-то настолько неуверенное и сжавшееся внутри него, что Гарри почти и не думал об этом чувстве, запрещал себе его ощущать слишком долго.       Он тихо продолжает, шевеля губами, захлёбываясь в словах: — Это неправильно. Это всё неправильно. Но я чувствую, словно вокруг меня сжимаются эти чёрные стены, заставляют задыхаться. Больше мне уже не хочется ничего. Еда пресная, алкоголь не веселит, природа не радует глаз, а моя магия… моя магия словно совсем не моя. Я стараюсь об этом не думать, но иногда мне так грустно, что я ничего не могу поделать с собой — и думаю. А когда думаю, ещё глубже вязну в ощущении того, что ничего больше не имеет для меня смысла. И иногда мне просто хочется приставить палочку к виску и… — Руки Белладоны опускаются к его плечам и крепко сжимают, когда он запинается в словах. — Я знаю, что всё это неправильно, что то, что у меня осталось, стоит беречь и ценить, что мне стоит двигаться дальше, но с этими мыслями так трудно справиться. Так трудно, Беллс.       Он цепляется за подругу, чувствуя холод собственного тела и тепло её рук. Смаргивает слёзы, судорожно дышит.       Белладона молчит, продолжая прижимать его к себе. Она тяжело дышит, Поттер не видит её лица. В голове шумит, мысли, тень за тенью, преследуют его, давят на него, давят, давят, раздавливают. — Где бы ты хотел жить, Хардвин? — сдавленным голосом шепчет Белладона.       В этом нет смысла — в том, что она говорит. Он делится с ней совсем другим. И всё же, тени на мгновение отступают от его разума, и в голове рябью возникает образ. — У океана, — шепчет Гарри. — Чтобы выйти из дома и сразу намочить ступни в воде. Небольшие камешки на берегу, не песок. Небольшой домик, с летящими белыми прозрачными занавесками. — Я буду часто приходить к тебе в гости, и мы будем строить каменные замки на берегу, — продолжает Белладона его мечту. — Ты будешь смеяться от того, как я вечно буду звать тебя поплавать наперегонки. А когда мы состаримся, мы будем просто ходить по берегу босиком и долго, долго разговаривать.       Шмидт снова губами прикасается к его голове, её дыхание касается Поттера незримыми нитями, а он вдыхает запах её парфюма, жадно и голодно, словно стараясь запечатлеть этот момент в своём сердце. — Всё будет хорошо. Однажды, — тихо, словно колыбельную, говорит ведьма.       Гарри сглатывает. Краем глаза через плечо Шмидт он видит тень за дверью, но полагает, что это просто игра его измученного разума. Он прикрывает глаза и сильнее жмётся к груди Шмидт, блузка которой вся промокла от его слёз.

* * *

      Поттер отодвигается от уснувшей Шмидт и тихо поднимается с постели. Выходит из комнаты, захватив портмоне с сигаретами с тумбочки и тихо закрыв за собой дверь. В ванной приводит себя в порядок и умывается. Вода холодит тело, и он прикладывает холодные ладони к затылку и шее. Проводит снова рукой по лицу. Щетина его раздражает, и он заклинанием избавляется от неё. Чуть отодвигает отросшие волосы — вид шрама на лбу, давно изменившим форму из-за проделок палочки-крестража, вызывает у Поттера почти ностальгическую улыбку.       Он спускается на кухню с намерением выпить воды как цивилизованный человек — налить живительную влагу в красивый стакан и наслаждаться каждой каплей. Ещё Поттер хочет приготовить завтрак. Белладона слишком долго одна занималась всеми домашними занятиями, пока Гарри учился все эти полтора месяца.       Выпив воды, Поттер вытаскивает сковороду из шкафчика и ищет что-то из продуктов, что могло бы быть подобием традиционного английского завтрака. Он двигается медленно и не использует магию — тело болезненно восстанавливалось после большой магической нагрузки на защите.       Гарри, нарезая овощи, сипло напевает одну из мелодий, которые слышал на премьере. Один из маленьких кусочков огурца он скармливает проголодавшемуся поутру магическому растению, которое жалобно шипело в его сторону.       Поттер вспомнил уже немногим позже, чем на самой премьере, что он уже слышал об этом спектакле в своём времени. Гермиона как-то говорила ему, что был какой-то небольшой скандал между магическим и маггловским мирами, связанный с этой историей: то ли сын, то ли внук режиссера украл материалы сценария и выдал их за свои в маггловском мире. Впрочем, сейчас для Поттера это мало имело значения — истинная история имела свойство стираться со страниц человечества по самым разным причинам.       Гарри никогда не был хорошим певцом, что уж там говорить об опере, а потому слова вырываются из его рта по-простому, и сама мелодия выходит неровной: «Я помню, был туман, Обволакивающий туман Над бескрайней зеркальной гладью озера. Кругом были свечи, И по озеру плыла лодка, А в лодке был человек. Что за силуэт скрывается в тени? Чьё лицо прячется за этой маской?»       И всё же, Гарри не покидает чувство, что что-то было не так.       Поттер знает этот дом уже как свои пять пальцев. В сумраке утра тени деревьев качаются сквозь большие окна, и Гарри краем глаза замечает ещё одну тень.       Поттер оборачивается и смотрит на чудовище, сидящего за столом в столовой, тени деревьев падают ему на лицо, оставляя видимыми лишь его яркие голубые глаза.       Словно кожей почувствовав его взгляд, Волан-Де-Морт переводит глаза на него.       Поттер мрачнеет, слова оказываются у него в горле, и он проглатывает их. Он тоже смотрит теперь в окно, на серую в сумраках листву, и мир вдруг кажется ему таким ужасно чёрно-белым.       Гарри снимает с себя фартук и кладёт его на кухонную столешницу, выгибаясь и опираясь о неё руками, чтобы успокоиться. — Я был не в себе, Реддл, — говорит он, не оборачиваясь. — Тебе стоит уйти.       Гарри не испытывает желания извиниться. Он не лгал. Да, он оказался в водовороте эмоций и не смог совладать с его порывами, которые гложили его так много месяцев. Но он не лгал.       Невольно он смотрит на шрам на тыльной стороне ладони. Слова, написанные его собственным почерком, вьются у него на коже — «Я не должен лгать».       Вечное напоминание. — Мне стоит уйти? Я не хочу уходить, Хардвин.       Поттер сжимает челюсти и делает пару глубоких вдохов. Потом выпрямляется и шарится в кармане за портмоне, вытаскивает из крепления под рукавом волшебную палочку — он никогда с ней не расставался, даже во сне, даже в месте, где чувствовал себя в безопасности.       Закуривает сигарету, выдыхает дым. Поворачивается лицом к чудовищу, продолжая опираться на столешницу руками, чуть сжимая пальцами от напряжения её выступающий кончик. Медный огонёк горит в сумраке яснее, чем слабая магическая лампа на потолке кухни. Между ним и чудовищем, до сих пор неподвижно сидящим в столовой, футов семь. Через большую арку из кухни в столовую это расстояние в таком полумраке кажется более близким, чем оно есть, из-за преломления света. — Желания ничего не значат. Как и время, — вырывается у Поттера слишком лично знакомая фраза.       Волан-Де-Морт снова впивается в него глазами. Тени играют на лице чудовища, и его глаза сильнее подсвечиваются от такого наклона головы, тогда как остальная часть лица скрыта.       Поттер делает очередную затяжку, а другой рукой опирается о столешницу, теперь развернувшись к ней спиной. Сигарета мерно догорает между пальцами. — О чём ты вообще хотел поговорить? Приходить вот так в чужой дом… — Гарри делает неопределённый жест рукой, оставив мысль недосказанной. — Тебя здесь ведь никто не ждёт, Реддл.       Чудовище вдруг странно медленно тянет уголки губ и на какое-то мгновение опускает взгляд на свои руки. И говорит: — Я знаю. Я знаю, что меня ты здесь не ждёшь.       Потом поднимает подбородок, кладёт его на свои пальцы рук, согнутых в локтях. Глаза его, видимые в узкой полосе сумрачного света, начинают слегка блестеть.       На шее, там, где слегка открыт ворот его рубашки, виден расцветающий огромный большой болезненный синяк — отпечатки удушения, которые Волан-Де-Морт по неведомой Гарри причине до сих пор не исцелил магией. — Мы оба прекрасно знаем, что Мастерство нулевого порядка налагает на тебя военную обязанность. А ты не тот человек, который хотел бы броситься на передовую. Но есть способ избежать подобного исхода. И я пришёл, чтобы поговорить с тобой об этом. — Желания ничего не значат, — перебивая, с нажимом повторяет Гарри. Он слегка смеётся, смех этот совсем лишён радости, и бросает окурок в раковину. Капли воды тушат медный огонёк. — Как ты не понимаешь? Этой войны нельзя избежать. Она придёт в Министерство, она придёт в Косой переулок, она придёт в Хогвартс, она придёт во все дома волшебников и в этот дом — тоже.       Поттер качает головой, массируя переносицу и прикрывая глаза на мгновение. Он продолжает: — Ты ничего не понимаешь, потому что не знаешь, что происходит. Почти никто не знает, — Поттер глубоко вздыхает и снова открывает глаза, в ответ смотря на чудовище. — Ты даже не представляешь, что будет с Англией. Мы не оправимся от этого ещё очень много лет. — Я могу не знать многих вещей, но это не значит, что я не понимаю, что будет с Англией и многими магическими странами, — отвечает Волан-Де-Морт ровным голосом, и убирает подбородок с рук, выпрямляясь. На полоске лунного света остаются лишь его губы. — Но текущее положение не означает, что ты должен думать, будто войны нельзя избежать. Из любой ситуации, даже самой уродливой, есть выход, пусть и неприглядный.       Гарри крепче сжимает кончик выпирающей столешницы.       Весь этот разговор даётся ему невероятно тяжело: он слишком устал и слишком ненавидит существо перед собой, чтобы внимать его рассуждениям. — Ты мог бы сменить гражданство, — ровным тоном продолжает чудовище, его губы двигаются так, словно ничего другого в нем и не было сейчас — бездушная картинка, отрешенная и расчётливая. — Магический Третий Рейх даёт полное освобождение от военной обязанности магам, у которых есть учёная степень по перечню некоторых наук. Трансфигурация входит в этот перечень, — хриплый, осипший голос от повреждения голосовых связок при удушении, уносит Поттера под толщу воды. — У меня есть связи с нужными людьми, они смогут переправить тебя в Третий Рейх в качестве беженца. А получить там тебе, с твоим учёным званием, гражданство в первые пару дней более чем возможно.       Гарри замолкает. Даже если он и хотел что-то ответить на те слова, что были до, эти — оставляют на нём свой след. Неприятный, вязкий, жующий, проглатывающий и выплевывающий все внутренности. — Я не такой человек, Реддл, — глухо говорит Поттер, отшатываясь назад, — У меня есть принципы, которыми я никогда не смогу поступиться.       В глазах Поттера не было презрения. Это было другое чувство. Он не ждал каких-то высоких качеств от существа напротив. И всё же, такое предложение даже для Гарри, знающего натуру Волан-де-Морта, как никто другой, подобно психическому удару. — Это совсем не значит, что ты поддерживаешь Грин-де-Вальда, — горячо отзывается чудовище, наклоняясь вперёд. Теперь его глаза, всё лицо, снова видно в полоске света. — Это лишь та мера, которая может гарантировать тебе безопасность. — Иллюзию безопасности, — поправляет его Поттер и отходит от столешницы. Движения его становятся нервным и хаотичными. Ему омерзительна сама идея такого предложения. — Никогда нельзя быть в безопасности в стране, которой правит такой тиран, как Грин-де-Вальд. — Это временная мера. Лишь до тех пор пока всё не успокоится, а потом… — Я не предатель, Реддл!       Поттер круто разворачивается, чтобы взглянуть на чудовище ещё раз, но не подходит к нему слишком близко, опасаясь ещё одного нервного срыва со своей стороны. — Возможно, то, что ты предлагаешь, могло бы и сработать, я признаю, — тихо шипит Поттер. — Но только вот мне моя совесть не позволит так поступить. Я лучше умру в муках, чем предам самого себя!       Поттер тяжело дышит, а потом снова отстраняется, пытаясь успокоиться и восстановить то немногое внутреннее равновесие, что он обрёл благодаря поддержке Белладоны. Он говорит, слегка понизив тон: — Ты не мыслишь здраво, Реддл. Твои чувства… — Да, у меня есть к тебе чувства, Хардвин! — гремит чудовище, враз поднимаясь со стула и вонзаясь в Поттера страшным взглядом.       Именно этот взгляд, а не слова чудовища пробуждает Гарри отпрянуть, словно ему в тело мгновенно вонзают тысячи раскалённых игл. — И я не стыжусь своих чувств. И никогда не буду. Они искренни и достойны, — продолжает Волан-де-Морт тем же стальным тоном. — Быть может, то, что я предложил, и оскорбило тебя, но это тот единственный способ, который я нашёл, чтобы освободить тебя. Пусть недостойный, пусть! Но он есть. Или я должен молча смотреть на то, как моего любимого человека мучает моё государство и отправляет на верную смерть?       В чёрно-белом освещении сумерек Поттер видит всё размыто и невероятно чётко одновременно.       Он не видит голубых глаз, он не видит бледности кожи, он не видит вычурности одежд.       Он видит дрожащие руки, он видит тяжело вздымающиеся и опускающиеся плечи, и он видит этот взгляд. — Ты думаешь, я не осознаю, что мои чувства односторонние? Я более чем осознаю это, — тише говорит чудовище и делает шаг вперёд, тогда как Поттер в ответ делает два шага назад. — Хватит одного взгляда, чтобы понять, что ты влюблен в Бельвину Блэк. Только будь честным хотя бы с самим собой и ответь на вопрос: «Где эта женщина сейчас?» Если твои чувства взаимны, то почему же она сейчас не рядом с тобой, в момент нужды?       Чудовище хватает со стола свою мантию, комкает её в руках и уходит в коридор, обойдя Поттера и не задев его и дюймом своего тела. Он громко бросает напоследок: — Любовь познаётся только в горе, Хардвин. Не заблуждайся. Если ты передумаешь насчёт моего предложения, ты всегда можешь связаться со мной.       Грохот со стороны входной двери. И после — хлопок аппарации.       Поттер стоит посреди кухни и тяжело дышит. Он сжимает и разжимает ладони в кулаки, как это он часто делает, чтобы успокоиться.       Но это плохо помогает, и он хватает горшок с магическим цветком и швыряет его в окно столовой, с которого несколько минут назад на глаза Волан-де-Морта лился сумрачный свет, и разбивает его.