Значение тишины

      Гарри прикрывает глаза. Ночной ветер безымянными прикосновениями овеивает его лицо. Уголки глаз, кончик носа, контур губ, линия лба.       Этот вечер кажется ему ненастоящим.       Внутри эхом проносятся чувства, вспарывающие грудь, охлаждающие искру так и не разгоревшейся страсти, погребают под несбыточными надеждами, которые теперь кажутся неприкасаемыми.       Этот вечер кажется ему настоящим.       Возможно, именно из-за всех этих чувств. — Это Бельвина тебе рассказала, что я думаю над поступлением в академию при Отделе Тайн?       Он спрашивает без злобы или разочарований. Разочаровался сегодня Гарри уже достаточно. Но иногда разум быстрее чувств. Мысль похожа на птиц, которые, услышав выстрелы вдалеке, летят ввысь, в отчаянии стремясь избежать участи быть пойманными в ржавую клетку эмоций.       Чудовище молчит. Пальцы чуть сжимает и разжимает, опираясь ладонями о парапет. Долго ничего не говорит. Челюсть его двигается, и он сильнее отворачивается от Гарри, смотря на другую сторону города — ночные огни кажутся осколками звезд. — Не мне. Вальбурге. А она — Ориону.       Поттер прикрывает глаза и чуть откидывает голову назад, кивая. Ему больно, по-прежнему больно. Но эта боль словно притупляется, и вместо эмоций им правит расчёт. Возможно, всё же дело было в лекарствах. Его держало в цепях спокойствие, но эти цепи не ощущались ограничением, скорее — открытой дверью из клетки эмоций. — «В разглашении тайны всегда повинен тот, кто доверил её другому».       Голос Поттера спокоен. Раньше он думал, что смирение — это слабость. Что нужно всегда добиваться справедливости чего бы это ни стоило. Что нужно вырывать, отгрызать своё пространство, поскольку мир враждебен, и только он сам способен изменить его, переиначить в соответствии со своими желаниями.       Наивность юности.       Преданность молодости.       В действительности своей, смирение — это путь к миру души.       Волан-де-Морт пальцы расслабляет и глядит на него прямо. Поттер не совсем видит его взгляд — скорее чувствует. Гарри наблюдает за магическим пароходом, рассекающим черную водную гладь словно игрушечный бумажный корабль — ручей. — Ты когда-нибудь голодал, Хардвин?       Поттер чуть хмурится. Этот вопрос кажется ему странным — не злым по своей природе, а просто неуместным. Весь этот разговор кажется Поттеру неуместным, а больше всего — личность его собеседника. — Когда ты только перевелся в Хогвартс, — тихо говорит чудовище, не дожидаясь его ответа и смотря на тот же пароход, что и Гарри. На магическом пароходе что-то праздновали маги и ведьмы, танцуя на палубах ленивый вальс. — Ты ел медленно, осознанно. Сначала простую пищу, потом уже что-то более существенное. Крошки с тарелки и своей стороны стола ты не сметал на пол, а собирал в ладонь и доедал и их.       Гарри чувствует комок в горле, сглатывает, прикрывает веки. Но глаза всё равно мокреют. Не из-за чувств-воспоминаний, а потому что было что-то глубокое в том, как именно это о нём заметили. Уязвимость, приправленная стыдом — не за прошлое, нет, Поттер никогда не стыдился своего прошлого — но за что-то другое, названия чего у Гарри не было. — Я заметил не потому что наблюдал за тобой так пристально, нет. Конечно, ты был тогда новеньким, появление в коллективе нового звена всегда приносит долю любопытства к этой персоне, — чудовище руки складывает на коленях и теребит пальцы друг о друга, тогда как лицо его — ничего не выражает. — Я заметил, потому что знал, каково это — голодать. — Волан-де-Морт снова оборачивается на него, — Я же вырос в приюте, я уже говорил тебе. У магглов. Первая Мировая война оставила на них свои следы. Страна не оправилась сразу, финансирование приютов было, откровенно говоря, весьма скудным. Ранние годы я помню одновременно смутно и одновременно очень чётко. Меня постоянно мучал голод.       Гарри молчит. Невольно перед глазами — черные чернила Омута памяти и воспоминания, которые когда-то показывал ему Дамблдор о детстве Волан-де-Морта.       Поттеру не жаль чудовище, разумеется. Жалости или сострадания он к нему никогда не испытывал, у Гарри самого было трудное детство по вине этого существа. Само дыхание чудовища причиняло ему почти физическую боль, но он всегда был заперт среди условностей: Поттер не мог избавиться ни от Волан-де-Морта, ни от своего собственного прошлого. Гарри хотел бы переиначить всё, забыть, стереть, ведь эта ненависть отравляла прежде всего его самого, утягивала на дно пустоты души, тоскующей по тому, чего у неё никогда не было и уже никогда не будет.       Но одно дело желать, а совсем другое — излечить себя. А воспоминания, какими бы неполными они ни были, всегда имеют лицо того, от кого они исходят. — Прошло много лет с тех пор, — продолжает Волан-де-Морт, следя за удаляющимся пароходом, уже превратившемся в точку-огонёк в темноте ночи. — Но чувство голода — так и не прошло.       Гарри поднимает взгляд на небо. Тёмные облака проплывают, гонимые ветром. Они заслоняют звезды. И всё же, иногда бывают небольшие просветы, и Поттер улавливает глазами очертания созвездий — драгоценные камни в тиаре неба, далёкие и холодные, но прекрасные. — Ты ведь сейчас говоришь вовсе не о пище.       Слова вырываются сами собой, словно ко рту Поттера нежно протянули руки и медленно провернули ключ в замочной скважине на его губах, о существовании которой он раньше даже не подозревал или просто не хотел признавать её реальности.       Губы Волан-де-Морта изгибаются. Правильные черты превращаются в новую, неизученную ещё эмоцию. Уголки его глаз чуть морщатся. — Вовсе не о пище, Хардвин.       Позади них в магическом кафе на веранде маги и ведьмы, они болтают о чем-то за своими столиками, но до Гарри доходит лишь смешанный шум. Из приоткрытой двери в то кафе доносится мелодия. Старая, знакомая, уносящая его в несуществующее будущее, в котором Гермиона ставила её пластинку на их граммофон, когда они были в лесу Дин. «Мы встретимся снова. Не знаю где, Не знаю когда, Но я знаю — мы встретимся снова Одним светлым днем. Просто улыбайся, Так же, как всегда, Пока голубое небо Не прогонит тёмные облака прочь». — Голод меняет людей. Вырывает их из механизма, в котором даже самый простой винтик знает свое место, — продолжает Волан-де-Морт, тоже взглянув на небо. Его профиль освещается магическими фонарями. — Не совсем зависть, ведь зависть — это желание отнять и потом уже присвоить. Но и не одержимость. Ведь одержимость — это бездумное состояние, в котором нет груза печали.       Чудовище смотрит снова на тени в воде под ними. Гладь колеблется, и их силуэты нечеткие. Размытые пространством и временем — чужие силуэты чужих друг другу людей. — Голод осознан. Флер унижения и тень беспомощности. Я голодаю по тому, чего уже не смогу ощутить, и по тому, что только мог бы испытать, если бы всё вдруг сложилось в соответствии с моими надеждами. Это настолько глубокое ощущение, что оно почти лишает рассудка. Крадёт мой сон и вынуждает меня идти другими дорогами в поисках его заглушения. Но оно не проходит. Что бы я ни делал — этот голод не проходит. И не пройдёт — никогда. И я знаю это, но не могу смириться.       Поттер чуть поворачивается в сторону. Смотрит на руки чудовища — они дрожат. Смотрит на плечи чудовища — они напряжены, сжаты. Смотрит на глаза чудовища — под этим слабым светом Гарри впервые так долго изучает их.       Паутина полопавшихся сосудов в белках глаз, опухшая кожа под веками, сильно расширившиеся зрачки.       Идеальность этого лица, вырезанная словно какими-то древними жестокими богами, рушится до странного медленно и быстро в одно мгновение — по слову за раз. — Даже если моя жизнь внезапно переменится, это чувство ведь никуда не уйдёт. Это как в рассказе Джека Лондона «Любовь к жизни». Читал когда-нибудь? Там ведь главный герой долго голодал, а после того как его спасли, и он имел доступ к пище, он все равно прятал сухари под подушкой.       Чудовище шире губы изгибает, а потом рукой касается своего рта, коротко остро смеясь. Эта улыбка кажется Поттеру неестественной, будто марионетке расшили плюшевый рот толстыми нитями, а она и вовсе не хотела улыбаться.       Прикосновение руки ко рту словно стирает это выражение с лица Волан-де-Морта, и снова возвращается эта отстраненность, спокойная гладь черной непроницаемой воды, под поверхностью которой скрывается бездна, у которой на дне тоже есть глаза, и они вечно смотрят вверх — на то, что над поверхностью. — Ты говоришь, что сам виновен в том, что твои секреты становятся общим достоянием. Это правда, безусловно, — Волан-де-Морт наклоняется чуть вперёд, сильнее опираясь руками о парапет. А потом снова смотрит на Гарри и продолжает: — Но ты голодаешь. И иногда этот голод по связи, единению настолько сильно въедается, как бы это иронично ни звучало, в саму суть, что его уже невозможно контролировать — и именно так тайны сами собой слетают с губ.       Волан-де-Морт голову склоняет на бок, глаз от Гарри не отрывает. Из-за освещения и того, что они сидят достаточно близко друг к другу, Поттер видит своё отражение в его глазах — эхо точно такое же, как и его магия, когда он творит Трансфигурацию. — Однажды ты сказал мне, что ты боишься смерти. И я ответил тебе тогда, что тоже её боюсь. Но я не сказал почему, — чудовище отворачивается, отклоняется назад, чуть покачивается — медленно, размеренно, осознанно. Ветер касается его черных кудрей. — Я боюсь смерти, потому что, когда я умру, для меня уже ничего не будет. Магглы верят, что есть Ад, Рай, какие-то боги, — чудовище делает неопределенный жест рукой, губы его кривятся, а потом он продолжает: — Я в это никогда не верил, потому что в этом нет логики, а у всего есть логика, даже у страсти, нелюбви и любви, как бы люди не стремились это отрицать и прикрываться порывами души, — он кладет руку обратно на парапет и снова поворачивает голову к Гарри. — После смерти же — ничего нет. Только пустота. А пустоту я и так ощущаю всю свою жизнь. И голодаю без конца по тому, что могло бы её заполнить.       Поттер тянется к внутреннему карману мантии, достаёт портмоне, вынимает сигарету, поджигает волшебной палочкой. Затягивается, выдыхает. Вдох и выдох — и так по кругу.       В голове гудит что-то — там, под черепной коробкой.       Под мыслями. Под самим его восприятием.       Он не знает, что сказать. Как именно ответить.       Может, смехом из-за того, как именно чудовище переплетает слова и выворачивает, казалось, не Гарри наизнанку, а самого себя?       Или искренностью — такой трудной сейчас для Гарри, когда у него в голове и в жизни — сплошные полосы из принятия и непринятия самого себя?       А может, и вовсе колкостью о том, что же заставило чудовище умыслить логику, которая, как Волан-де-Морт выразился, есть и в любви и в нелюбви, в его собственных…       «— Да, у меня есть к тебе чувства, Хардвин!»       Гарри не выбирает ничего из этого. Курит, делает очередную затяжку.       И молчит.       Чудовище долго смотрит на него, прямо и открыто.       И почему-то именно в этот момент Поттеру становится плохо от этого взгляда, а мир словно накреняется и вращается вокруг, снова и снова — по одному молчанию за раз. И не потому что его волнуют мировоззрения или чувства чудовища, или его слова, хотя всякое слово имеет силу — как ранить, так и облачать мысли в доспехи. А потому, что этот взгляд побуждает Гарри ощутить то, о чем он отказывался думать последние месяцы.       «— Ты думаешь, я не осознаю, что мои чувства односторонние? Я более чем осознаю это».       Неприятное ощущение. Не липкое, не хрупкое, не осязаемое. У этого нет формы и названия. Но Гарри почему-то кажется, что ему повесили мельничный жернов на шею, и он вот-вот упадет в воду.       Неизбежность. Обстоятельства, которые не зависят от него и в которых он совершенно не желал оказаться и не считал это возможным настолько, что до сих пор даже в мыслях не позволяет себе признать реальность этого.       Нет.       Нет, он не будет думать об этом. Нет. Мысли порой как червяки в яблоке — живут там, питаются идеями, а яблоко медленно и незаметно гниет. — Пойдем, Хардвин.       Гарри чувствует призрачное тепло от горящего медного кончика сигареты. Хмурится. Выныривает из мыслей словно из толщи воды. — Куда?       Но чудовище отворачивается и спрыгивает с парапета на мостовую. Поттер курит, бросает окурок, схлопывает его магией. — Времени у нас немного, уже почти полночь, последний рейс. Пойдем.       Может, это просто усталость или заторможенность из-за событий дня, но Гарри и вправду идет за чудовищем — молча. И смотрит на его спину, пускай и скрытую мантией, но явно слишком ровную — напряженную до безумия сильно.       Музыка из ресторана становится словно громче, магические фонари причудливым образом освещают улицы так, словно это его тень уродливо длинно вытягивается по мостовой и поглощает тень чудовища, пока они идут вперёд.       Внезапно Гарри чувствует желание, острое и яркое, вспарывающее даже саму грудную клетку.       Переулок ведь безлюден.       Всего два простых слова. Взмах волшебной палочки.       Авада — сладко, томно вертится на языке — Кедавра.       Избавиться от тела будет не так уж и трудно. Никто ведь не знает об их встрече здесь, разве что Ориону Блэку, вечно вынюхивающему все подробности, связанные с чудовищем, нужно будет стереть память или и вовсе изменить воспоминания так, чтобы ему казалось, будто Волан-де-Морт остался тогда именно с ним в ювелирном.       Поттер мог бы ведь — изменять воспоминания трудно, но с мадам Элайзой ведь получилось. Тем более сейчас Поттер — Мастер. Магия его не стала сильнее, стало жёстче лишь его владение ей. Дамблдор учил его управлять потоком мыслей и чувств, чтобы создать Трансфигурационное эхо, и тот же принцип можно применить и копаясь в голове у мага.       А чудовище, если и заметит сейчас по тени, как Гарри достает волшебное древко, может и не успеть среагировать.       Всё может закончиться прямо здесь.       Сейчас.       Но потом Поттер челюсти сжимает.       Нет. Крестражи.       Сначала нужно выяснить, где они. Без этого будет всё бессмысленно. И даже хуже — неопределённо.       Будущее может измениться — восставший из завесы Смерти молодой Волан-де-Морт в этой временной линии наверняка их перепрячет, и Гарри никогда не сможет их найти, если не проникнет в разум чудовища насильно.       Но цепочка мыслей не отпускает Поттера, вдруг приводя к очевидному — тому, что не приходило Гарри в голову всё это время.       Кто-то из круга Волан-де-Морта знает о крестражах. Знает, где хотя бы один из них. Без стороннего человека невозможно использовать крестраж, чтобы воплотить извращенную форму этого бессмертия в реальность.       Хотя нет — в этом возрасте вряд ли Волан-де-Морт делился такими тайнами даже со своими самыми преданными рабами вроде Ориона Блэка. Они не были достаточно порабощены, чтобы исполнить все приказания, поставив самих себя под угрозу — боялись пока что недостаточно сильно Волан-де-Морта.       Прежде чем мысль успевает обрести форму до конца, они заворачивают за угол, где есть несколько магов и ведьм, и чудовище идёт быстрее, торопясь куда-то.       Момент упущен.       Но, может, это и к лучшему. Импульсивные решения всегда оборачиваются отвратными последствиями для Гарри.       Ему это и не нужно ведь, в своей сущности — будущее изменится, если он это сделает. А это — совершенно не то, что нужно Поттеру. Эгоистичное желание вернуться в свое время, которое он знает и помнит, а не в более счастливую параллель, перевешивает возможные преимущества от избавления от чудовища в этом времени.       Перед глазами чуть плывет — потрясение тела и помутнение разума от импульсивного порыва, прерванного логикой разума и трезвым расчетом.       Он ведь уже решил всё — просто поступит в Академию при Отделе Тайн и вернётся в своё время, найдя решение проблемы там, где маги экспериментируют с пространством и кривыми параллелями судьбы в Отделе Времени.       А там, в его будущем, всё ведь было уже сделано, и Волан-де-Морт был уязвим без крестражей. А может, он и вовсе не вернется… прерывистая, уродливо голодная мысль — Поттера знобит от неё.       Его выборы стали снова неопределенными. Развилка снова появилась на горизонте событий, утягивая его все глубже куда-то в страшную тёмную неизвестность и изменяя его сильнее, чем все, что он переживал прежде.       Так странно. А ведь всего несколько часов назад он планировал жениться на Бельвине и был твердо намерен остаться в этой временной линии навсегда, довольствуясь тем, что он обрел именно здесь.       «— И я не стыжусь своих чувств. И никогда не буду. Они искренни и достойны».       Внезапная вспышка-воспоминание. Глаза чудовища стоят у него в голове, в образе-мысли, глубокий голубой цвет осеннего неба — прямо перед ним, как из того дня.       И снова это неприятное, странное ощущение проклятого жернова на шее.       Поттер стискивает челюсти снова. Слышит грохот собственного пульса в ушах.       И суживает глаза.       Расчет.       Контроль.       И — выравнивает дыхание.       Да. Не стоит поддаваться эмоциям. Нужно все обдумать в холодный, ясный момент. Желания, в конце концов, приводят лишь в могильную яму.       «— Желания ничего не значат. Как и время».       Гарри прячет обратно уже наполовину вытащенную палочку-крестраж из крепления на рукаве. — Я голодал, — слова выходят хлёстко, внезапно, остро и твердо, когда он вновь овладевает собой. — Ты спрашивал прежде, голодал ли я, — отсылается Поттер на ту часть их разговора, когда чудовище оборачивается на него, чуть замирая. — И я голодаю… до сих пор.       Но не по тому, по чем испытывал голод Волан-де-Морт. Совсем по другим вещам, которые уродуют Поттера медленно и со страстью разрушения всех привычных ему жизненных решений.       Волан-де-Морт смотрит на него, коротко — мазок взглядом, словно кисть внимательного художника по холсту и шедевра, и разрушения всей его жизни одновременно, а потом — переводит взгляд в сторону звука, когда раздаётся гудок магического трамвая.       Призрачные рельсы магии — свечение с посеребренными искрами в желтом обрамлении. Магия, сплетенная в узы пространства. Сложная, редкая.       Поттер никогда прежде лично не видел магические трамваи — в его времени их давно упразднили, заменив на волшебные автобусы вроде «Ночного рыцаря» с целью экономии государственных средств. Но Рон как-то ему рассказывал, что его отец катался на таком трамвае, когда был ещё совсем маленьким, и после безмерно тосковал по такому средству транспорта. — Теперь я всегда думаю о тебе, когда сажусь в такие трамваи, — говорит чудовище, не отрывая взгляда от формирующихся в ночи призрачных рельс — дальше, дальше, в тёмную линию горизонта между домами в Магической части Лондона. — Похоже на твою магию, Хардвин.       Поттер молчит, засунув руки в карманы мантии.       И вправду — похоже. Женщина-крестраж использовала технику магии, очень схожую с искажением пространства, и палочка-крестраж в итоге творила Трансфигурацию в образах с голубоватым свечением. Впрочем, Поттер и сам бы мог творить сейчас так, даже с другой волшебной палочкой. Мастерство и процесс его получения сильно изменили его подход к волшебству.       Может быть. Он не проверял. — Маршрут у него разнообразный. Сделает круг, конечно, но почти довезет тебя до дома Шмидт. А там — пройти пешком всего пару кварталов.       Чудовище оборачивается на него, забираясь внутрь, когда хрустальные двери распахиваются, а Гарри все ещё задумчиво смотрит на призрачные рельсы и почти пропускает момент, когда двери захлопываются, так и не зайдя внутрь. Чудовище руку протягивает в последнее мгновение, живо высовываясь наружу, когда трамвай уже начинает движение, и Гарри хватается за неё, взлетев по паре ступенек.       Внутри — сидения, овеянные призрачным жёлтым свечением, — таким же, как и рельсы. Магические светильники мягко плывут из стороны в сторону, рассеивая тьму в вагоне.       В вагоне почти никого нет — лишь пожилая ведьма и обилечивающий маг.       Поттер садится у окна, чуть рассеянно вертя в руках билет — то же свечение, только очень мягкое. Колдография движущегося трамвая на фоне Темзы. Он бережно прячет его в карман мантии, чуть перекатывая магическую бумагу между пальцами — такие вещи стоит хранить, не то из памяти, не то из первого впечатления.       За окном — пейзаж города в ночи и флер светло-желтого свечения, похожего на лучи солнца на рассвете в туман. Маги и ведьмы порой попадаются на тёмных улицах, идя в ночи по их собственным дорогам, ведущим в неизвестные Гарри миры — их собственные жизни, маленькие и большие, совсем как у него.       Волан-де-Морт садится рядом, справа от Гарри, и тоже смотрит в окно. Поттер чувствует лёгкое тепло его тела, но не касание.       Из приоткрытого окна доносится слабый ветер, который касается волос Гарри и его лица. Ветви деревьев, когда они проезжают мимо парка, тянутся к неполной луне, скрытой лишь слегка последними летними облаками.       Ритм трамвая чуть грохочет, и невольно Поттер прикрывает глаза, наклоняет шею, чуть касаясь головой плеча Волан-де-Морта — качание из стороны в сторону, это чуть дребезжащее ощущение. Это успокаивает его странным способом, который он и сам не был в силах понять сейчас.       Он не засыпает, хотя измотан до полусмерти, хотя сам этого не чувствовал до этого самого момента. Но потом снова открывает глаза, смотря в окно. И молчит. Странное сочетание спокойствия, не переходящего в меланхолию, а становящееся чем-то больше похожим на отстраненность, временный купол ото всех мыслей и забот, которые мучали его каждое мгновение.       Волан-де-Морт тоже ничего не говорит, смотря на пейзаж за окном. Его ровное дыхание Поттер ощущает по тому, как оно едва-едва касается призрачным потоком его волос. — Мне это было нужно.       Слова вырывается сами собой, ровные, не прерывистые, и все же — ведомые импульсом, хотя Поттер и пообещал себе не поддаваться таким вещам. — Я знаю, Хардвин, — отвечает чудовище. — Почувствовал это.