Цикл.

Джордж поднимается с кровати ещё до полного захода луны. Он скидывает одеяло на пол и ежится от холода: окно было открыто ещё с ночи. Он подходит к подоконнику и касается его пальцами – в голове проносятся свежие воспоминания о большом темном силуэте, что, словно притаившийся хищник, сидел здесь и наблюдал за ним. Джордж не совсем понимает, что ему нужно чувствовать сейчас. Ему злостно от того, что его сон был разрушен, и он прямо сейчас все ещё находится в обычной реальности, а не там, где он должен быть. Ему неприятно от того, что, как он сам думал, этому виной Дрим, потому что Джордж совсем не хотел, чтобы еще один день был связан с ним. Джордж забирается на подоконник и подходит к краю, выглядывая на улицу. Он смотрит вниз и оценивает, как долго лететь до земли, потом оглядывает стены, даже касается их рукой (они кажутся Джорджу ужасно холодными), пытается понять, как всё-таки Дриму удалось забраться. Но, сколько бы он ни размышлял, к конкретному выводу не удается прийти, а потому он просто садится на прохладное дерево и свешивает ноги вниз. Устремляет свой взгляд в небо и начинает ждать, пока солнце не поднимется выше и не начнет жечь глаза. Он сидит у самого края: если бы кто-то подошёл к нему сзади прямо сейчас, он мог бы легко скинуть его вниз. Но ему совершенно не страшно – он смотрит на предрассветное небо и пальцами стучит по обработанному дереву. Голова тяжёлая от мыслей, но тело такое по-странному лёгкое. Ему кажется, что, если он прямо сейчас решит спрыгнуть, – ничего не произойдёт. Время замедлится и медленно спустит его к земле, оставив невредимым. Прямо как во снах. Во сне Джордж всегда неуязвимый. Он – главный герой, и все происходит только по его прихоти и только вокруг него. Даже если эта прихоть ему самому не всегда понятна: всё-таки он совершенно без понятия, как работает его мозг. Джордж размышляет о том, что может произойти за сегодня, но, конечно, ни за что не произойдет, потому что он не собирается ни с кем пересекаться. Прямо сейчас ему кажется, что он проведет оставшийся день, притворяясь спящим, а ночью просто заснёт, как полагается, как и должно быть. Правда, ему совсем не хочется находиться так долго наедине с самим собой. Ему немного страшно, что он может прийти к тем же размышлениям, что нагнали его ночью в постели. Джордж в последний раз устремляет взгляд вниз, а потом разворачивается обратно в сторону комнаты и спрыгивает на пол, закрывая за собой окно. В этот раз на щеколду: он даже перепроверил пять раз, что оно точно закрыто. Осталось ещё шестнадцать часов безделья. Джорджу кажется, что это будут легчайшие шестнадцать часов в его жизни. Спустя сорок минут Джорджу хочется разбить зеркало в его комнате и осколком царапать на стенах палочки, обозначающие секунды, кружки, значащие минуты и прямоугольники – часы. Или же разбросать все свои вещи и притвориться кладоискателем. Или же всё-таки открыть окно и гипнотизировать его взглядом, ожидая, пока Дрим придет вновь. Если он, конечно, вообще решит прийти: где-то в глубине разума Джордж считал, что это была одноразовая акция. У него ведь полно дел, помимо него: он, конечно, совершенно не знал, каких, но был абсолютно уверен в их непосредственном наличии. Джордж не знает, что это с ним: прилив сил он не чувствовал уже целую вечность. Целую вечность, по его мнению, он не чувствовал себя так, будто может жить, как обычный человек. И он абсолютно без понятия, что с этим делать. Джордж не знает, как жить обычную человеческую жизнь – у него такой просто не было. А если и была, то он не помнит ни секунды из нее. Джорджу кажется, что он сейчас сойдёт с ума: его мысли яркие и чистые, такие громкие, что сотрясают весь дом. Энергия во всем теле заставляет кости болеть и трещать, горло пересыхать, а глаза слезиться. Ему даже кажется, что его голос стал громче, и теперь он способен силой крика разрушать целые города. Нет, он абсолютно точно ненавидит Дрима за то, что тот лишил его сна. Кто же знал, что один пропущенный день приведет его к такому состоянию? В его идеальном режиме нет места для таких возмутительных пробелов: они разрушают равновесие всей башни. Джордж решается на то, что, по его мнению, может немного помочь. Он решается на то, чтобы прогуляться по окрестностям Киноко в одиночку, впервые за… За столько времени, что он даже сам не может назвать точное число. Он, конечно, не особо желает выходить или говорить с кем-либо, пересекаться взглядами или даже, о боже, прикасаться к кому-то. Ничего из того, что входит в нормальное взаимодействие с людьми. Он бы, если ему только позволили, говорил бы записками, смотрел на окружающих в повязке, а пожимал руки силой мысли. Только тогда бы с ним никто точно не взаимодействовал. Даже, наверное, Карл: каким бы доброжелательным по отношению к Джорджу он ни был, терпеть откровенные попытки полного отрешения от реальности и людей он бы не стал. Карл хочет добра для Джорджа, но то, чего желает сам Джордж, никак нельзя назвать добром. Оно хорошее только в его разуме. В разуме, который видит все через призму собственных законов, странных мнений и бесполезных знаний. В разуме, который пытается его разрушить: раскопать грудную клетку и вырвать оттуда лёгкие, чтобы он навсегда погрузился в беспечный сон. Но он не видит никакой опасности, ведь эта опасность в самой глубине него, внутри его мяса и жил. Джордж ходит очень странно: он медленно наступает на пол, не прикладывая никакой силы, отчего его шаги невесомы и не имеют никакого звука. Он старается скрыть любое свое присутствие, и вовсе не для того, чтобы случайно не разбудить спящего в другой комнате Карла. Джордж хочет существовать, но не хочет, чтоб кто-то его существование замечал. Он как воздух: заполняет все вокруг, но абсолютно невидим. Джордж любил сравнивать себя с воздухом. Ему казалось, что у него с ним особое родство, и он радовался, что воздух заполняет его костлявое тельце с каждым тихим вдохом. Джордж думает, что ранним утром на улицах королевства особенно хорошо: тихо и прохладно. Он одиноко расхаживает по дорожкам, мелькает под окнами небольших домов, как уличная кошка, которой некуда деться; он замирает перед, казалось бы, самыми обычными местами. Он рассматривает деревянные прожилки, отыскивая в них сакральные, понятные только ему одному, слова, он устремляет свой взгляд вверх, оглядывая верхушки высокого бамбука, он вглядывается в прозрачную спокойную воду. Вода теперь напоминает ему о Дриме, и Джорджу моментально становится как-то не по себе: он закрывает глаза и быстро отворачивается, медленно отходя от нее. Стоит просто пойти в другую сторону. Стоит просто уйти туда, где ничего не будет напоминать ему о недавних событиях или прошлых счастливых днях. Но таких мест нет – это проносится в голове у Джорджа столь стремительно, что он сам не замечает того, как все его настроение медленно обваливается вниз, словно тающий айсберг. Теперь Джордж слоняется по улицам Киноко без интереса. Он даже не смотрит по сторонам, лишь глядит себе под ноги, видимо, в надежде найти там ответ на вопрос, куда же ему спрятаться до вечера. Он сам не замечает, куда его несёт. Не замечает то, как время стремительно проносится перед ним. Перед его глазами лишь дымчатая пустота. Он подвержен эмоциям так же сильно, как насекомые подвержены инстинктам. Джордж думает, что если бы у людей и существовали инстинкты, то у каждого человека они были бы разными, хоть это и невозможно. Джордж думает, что продолжительный сон был бы его личным инстинктом и гордится тем, что у него есть свой собственный, абсолютно уникальный. Это даже немного приводит его в чувство. Но как только он осознает, где находится, то жалеет, что взбодрился. Вокруг него теперь темная от теней деревьев трава, скрытое небо, сильный запах ила и сырости. Он снова там, где все чаще начинается его утро. Он снова на этой чертовой поляне среди леса. Джордж уже даже не удивляется. Теперь его тело тянет к этому месту даже тогда, когда он не спит. Ему кажется, что в один момент он просто застрянет здесь, не способный вырваться из странных незримых оков. Он представляет их: они похожи на кривые ветви кустов, вдоль и поперек усыпанные острыми длинными шипами; они сковывают его руки и ноги, проходят по животу и лицу. Шипы разорвали его одежду и теперь с каждым неловким движением рвут его кожу, но Джордж даже не может кричать, чтобы заглушить боль: чтобы крикнуть, нужно набрать побольше воздуха, но каждый вдох заставляет шипы впиваться глубже в кожу. Он дышит еле-еле, держась на грани собственного сознания, грозясь потерять нить, опустить руки и просто погрузиться в забытье. Только стоит ему поддаться этому желанию, и он всем телом навалится на кривые ветви. Они истерзают его до смерти – он в этом уверен. За собственной преградой из мыслей Джордж не замечает, как идёт время. Он сидит на прохладной траве и считает мимо пролетающих птиц, ягоды на небольших кустах, грибы, вросшие в стволы деревьев. В этом месте он чувствует себя по-особенному. Это место роднее ему, чем Киноко, и он не может объяснить себе, почему: здесь нет друзей, нет теплой постели, готовой впустить в свои объятия и открыть двери в личный мир Джорджа, нет истории, переплетенной с его жизнью. Есть лишь одно и то же повторяющееся действо: он всего лишь просыпается здесь после слишком реальных снов. Джордж ложится на землю, закрывает глаза и тихо вздыхает. С закрытыми глазами ему кажется, что мир вокруг него кружится с неистовой силой. Он раскрывает глаза вновь, чтобы проверить, так ли это, но мир стоит на месте. Джордж вновь погружается во тьму, пытаясь успокоить собственный мозг. Все чувства его обостряются: каждый шорох ощущается взрывом над ухом, запахи столь ярки, что он способен описать их до мельчайших подробностей, а лёгкий ветерок на коже кажется касанием настоящей человеческой руки… Как только он осознает последнюю свою мысль, его моментально бросает в дрожь. Не может ветер ощущаться, как руки: они тяжелые, чуть шероховатые и, обычно, теплые. Это слово застревает в его голове. Утренний ветер не может быть теплым, хоть Джордж и не совсем уверен, сколько времени прошло с тех пор, как он неволей пришел на поляну. Он открывает глаза и видит перед собой Дрима: он без маски со скучающим выражением смотрит на него, рукой касаясь лица Джорджа. Воздух застревает у него где-то посередине: вроде бы и из лёгких уже вышел, но пройти дальше не может. — У тебя очень яркий запах, Джордж. Ты весь пахнешь, как это место, и оно манит тебя, пытается завладеть тобой окончательно. — А ты, я смотрю, пришел меня спасать? Джордж резким движением откидывает руку Дрима. В своих мыслях, мечтах, снах, глубине собственного разума он желает, чтобы его ценили, чтобы его кожу обжигал чей-то жар, но в реальности он страшится и свой страх с достоинством принимает, подкидывая ему пищи. — Ну, не зря же я теперь на свободе. — Я до сих пор не очень понимаю, зачем ты преследуешь меня, Дрим, – голос Джорджа абсолютно спокоен. Дриму кажется, что он никогда не слышал, чтобы кто-то говорил настолько блекло. — Я больше не твой друг… — Ты не хочешь быть со мной? — Я не знаю. Хочу ли я? Когда я задаю себе этот вопрос, мне хочется ответить да. — И что же не так? — То, что это «да» теперь может разрушить мне жизнь. Ты враг для всех. Я не хочу быть под подозрением. Дрим задумывается на мгновение, закидывая голову вверх, чтобы понять, куда смотрит Джордж. Наверху лишь бесконечные сплетения веток, тонкие шуршащие листья и острые копья солнечных лучей. Дриму кажется, что его уставшие глаза просто не способны видеть так, как видит этот мир его друг. Он совершенно не знает, что у того в голове, и хочет его мыслями овладеть, даже если придется сделать больно. — Тебе нравится твоя жизнь сейчас? — Да, – Джордж на секунду хмурится. — Но может и нет. — Мне кажется, что ты ни в одном своем ответе не уверен, какой бы вопрос я ни задал. — Я уверен в том, что ты теперь совсем другой. — И это отталкивает тебя? — Да. Я теперь не совсем понимаю, чего от тебя ожидать. Я хочу быть в безопасности, а ты пытаешься выбить меня из равновесия каждую нашу встречу. И даже сейчас, – Джордж опускает взгляд вниз, смотря на то, как Дрим кладет свою руку поверх его. Его руки грубые и горячие: Джорджу кажется, что он способен разломать все кости в его пальцах за какую-то долю секунды, если тому захочется. Это заставляет его нервничать. — Тебе настолько неприятно от прикосновений? – Джордж удивляется, что Дрим понимает его чувства в этот раз так точно. — От твоих у меня странные ощущения. Я не могу сказать, что мне неприятно. Я просто… Я не уверен, что они мне вообще нужны. — Я бы хотел тебе помочь… Джордж поднимается с земли, не дослушав его. Он встаёт легко, словно перо под давлением ветра взмыло вверх. Дриму кажется, что его друг настолько заполнился воздушностью и невесомостью сновидений, что в нем вовсе почти не осталось человеческого. Но он не отпускает его, идёт следом, словно тень. Не догоняет и не перегоняет, просто молча шагает, не отводя взгляд от Джорджа. Он кажется Дриму больным: слишком худой, слишком выцветший, слишком «слишком». Все в нем с каким-то переизбытком. Но в своей голове он может объяснить каждый излишек друга, и каждый назвать достоинством: очень странным, но таким прельщающим и манящим. Они молча идут по лесу и, в конце концов, Джордж перестает замечать Дрима, зарываясь в собственные мысли. Он сам не до конца понимает, зачем все это делает: зачем нарезает круги и продолжает держать приятеля так близко. Но отчего то Джорджу мерещится, что, если он даже мысль допустит о том, чтобы окончательно его отогнать, он никогда больше не сможет увидеть Дрима. А с другой стороны, он понимает, что не в его силах отгонять того, кто возвышается над ним по всем параметрам. Его единственная защита – это сон. Это его панцирь. Дрим думает только о том, когда это странное представление кончится. Он понимает, что Джордж сам себе на уме, и что не стоит тревожить таких, как он, когда они начинают бредить: лучше перетерпеть очередной приступ, приласкать на коленях, показать, что ты вытерпишь любую странную выходку. И тогда… И тогда они, наверняка, раскроют свои объятия, чтобы впустить в собственный разум. Возможно, Дрим бы смог разобраться со всеми страхами и проблемами Джорджа, если бы тот их не держал в себе, прямо на глубине собственного озера разума. Возможно, у него бы ничего не вышло. На самом деле, Дрим сам сомневался в том, что Джордж сможет раскрыться хоть перед кем-то: весь его образ жизни был построен на прятках. Он прячется от своих мыслей, от людей, от себя, от неба, от раздражающих насекомых и животных. Джорджу кажется, что Дрим берет на себя слишком много. Он приходит к этому выводу и резко останавливается, да так резко, что его друг, не успев остановиться, врезается прямо в него. Яркая боль поражает затылок и спину, он со свистом выпускает воздух из груди и разворачивается к Дриму. Смотрит в его глаза выжидающе, закусывая губу. — Ты думаешь, что можешь мне помочь? Джорджа захлёстывает смелость. Его голос четкий и совершенно не дрожит. Ему кажется, что он осмыслил все, что в этом мире имеется, и теперь ничто не способно его смутить. Кажется, что сейчас он поразит Дрима своим выводом и тот начнет им ярко восхищаться, низко кланяясь и отводя глаза. Дриму смешно от уверенности друга. Ему кажется, что он сейчас у Джорджа во сне. Король перед своим подчиненным. — Я могу помочь кому угодно. — Но знаешь, в чем твой промах? Дрим вскидывает правую бровь вверх. Любопытство медленно заполняет его голову. — Я не просил твоей помощи. Ты не можешь помочь тому, кто не просит о помощи, ведь получается, что ты помогаешь ничему! Дрима захватывает душащий смех. Он абсолютно не понимает того, что творится у Джорджа в голове. Но от этого ему даже приятно: он, наверное, соскучился по этим странным выводам от него. Они такие неряшливо глупые, что хочется вертеть их в голове еще несколько часов, пытаясь найти потайной смысл. И он бы обязательно нашел, не без помощи самого Джорджа, который бы с умным взглядом пытался ему все разложить по полочкам. Он берет его за руки, не встречая никакого сопротивления, плавно ведёт его назад, пока Джордж не утыкается в ствол огромного дерева. Дрим притягивает руку друга прямо к своему лицу, прикладывая ледяную кисть к коже. Джордж замер, словно все его мышцы мгновенно превратились в твердые кости. Он чувствует себя как-то странно: усталость медленно давит на его тело, заставляя хотеть опуститься вниз, все вокруг мутное и воздух будто бы превратился в прогорклый дым. Ему трудно дышать и думать. Дрим пальцами проводит по бледному и тонкому запястью, губами прикасается к гладкой коже. Холод Джорджа манит его, влечет за собой, словно рыбешку, попавшуюся на крючок. В голове Джорджа перемешались собственные глупые мысли, странные ночные домыслы и все действия приятеля. Нить реальности он превращает в фитиль и, мусоля его в пальцах, собственноручно поджигает. Все вокруг него теперь ему кажется проделками злобного разума, с которым он, в большинстве случаев, был не в ладах. И даже Дрим, прямо перед ним стоящий и такой горячий, ощущается теперь не более, чем разрисованной картонкой, которую мозг Джорджа наделил жизнью. Но жизнь эта еле трепещущаяся, готовая умереть мгновенно, стоит ему только отдать приказ. Джордж тихо сглатывает, в последний раз обводя все вокруг взглядом, но не замечая ничего интересного, кроме темной птицы на ветке, что чернющими глазами, прямо как у него самого, осматривает их двоих. — Я не понимаю… Я всё-таки сплю или нет? Голова Джорджа становится настолько тяжёлой, что он практически не в силах ее удержать. Он опускает ее на плечо, грудь его тихо вздымается, а рука непроизвольно сжимается в кулак. Ему кажется, что на этот жест он потратил все оставшиеся силы. — Хочешь проверить? — Хочу. Лицо Дрима вновь озаряет улыбка, он притягивает Джорджа к себе, а потом резко откидывает его назад, отчего тот с глухим стуком ударяется о ствол дерева. Джордж рывком вырывает свое запястье из рук друга, а потом ошарашенными глазами смотрит в его исполосованное лицо. Весь задымленный воздух вокруг него рассеивается, вновь становясь чистым, деревья больше не кажутся извивающимися водорослями, а мысли, словно струны, туго натянулись в его голове, готовые вот-вот лопнуть. Джордж расценивает данный поступок, как вопиющее предательство, отчего лицо его перекашивает столь сильно, что левый глаз начинает подергиваться. — Доброе утро, хорошо спалось? — Просто прекрасно. Дрим, завидев то, как Джордж весь напрягся, готовый рвануть прочь от него, становится ближе к нему, преграждая путь для побега. Для него это все не более, чем веселая игра, способ отвлечься от тяжелых дум, которые часто настигают больную голову. Для Джорджа это – настоящая опасность, а потому он потихоньку начинает нервничать все сильнее. За все время приключений во снах он совсем разучился различать шутливые поступки и серьезные намерения, теперь все, что причиняет ему хоть какие-то ощущения, кроме привычного безразличия, он считает чем-то неправильным. Джордж еще секунду стоит на месте, а потом срывается влево, грубо толкая Дрима в грудь обеими руками. Он проскакивает между деревьями и захлебывается собственной слюной. Тело, отвыкшее от любых нагрузок, надрывно стонет, прося замедлиться, легкие жжет дурниной и ему кажется, что когда он все-таки остановится, то просто выплюнет их размокшие куски. Джорджу чудится, что он бежит чертовски быстро, но, краем глаза замечая Дрима, спокойным бегом догоняющего его, осознание, что ему никуда не деться, кидается на него. Силы вновь покидают, и он падает коленями на землю, сгибается пополам, лбом утыкаясь в холодную траву. Он сгорает заживо. Мышцы дергаются под кожей и Джорджу кажется, будто они сейчас разорвутся на лоскуты. Воздух не проходит дальше горла. От страха он лишь кашляет и кашляет, и в мыслях у него лишь то, что его вот-вот вырвет. Он заваливается на бок, весь сжимаясь, утыкаясь лицом в колени. Джорджу стыдно за то, какой он. Джорджу отвратительно из-за того, что все это видит Дрим. Дрим садится рядом со скорчившимся другом, кладет руку тому на макушку и мягко гладит. Он насвистывает какую-то замысловатую мелодию, и Джордж в голове отмечает то, что это похоже на пение огромных саблезубых птиц у него во снах. — Ну что ж ты так себя мучаешь? Все еще не отдышавшись, Джордж приподнимает свою голову, зареванными глазами смотря на Дрима. От боли у него непроизвольно текли слезы, перемешиваясь с потом. Лицо его с мертвенно-бледного приобрело красноватый оттенок, пряди темных волос прилипли к мокрому лбу. — Что же ты МЕНЯ мучаешь?! – голос Джорджа охрипший, каждое слово отдается уколом в груди. — Чтобы ты был готов к большему? — Ты еще и спрашиваешь? — Ну, я не уверен, что это большее все-таки будет… — Без понятия, что ты подразумеваешь под этим «большим», но я точно не хочу быть его частью. Джордж пытается приподняться, но его руку сводит жуткой болью: он с тихим стуком вновь падает на землю, переворачиваясь на другой бок и шумно, даже как-то грустно, вздыхая. — Не двигайся лучше. Расслабься. — Чтоб ты меня прям здесь убил? — Я не собираюсь убивать тебя. А даже если ты все-таки умрешь, то я могу тебя спасти… — Не нужно мне спасение от псевдо-Бога. Сейчас… Сейчас еще немного полежу и встану. И домой пойду. — Сильно болит? Джордж впадает в секундную задумчивость, прежде чем вновь ужасно разозлиться. Ему уже надоело за эти два дня скакать от эмоции к эмоции. — Представь, что ты годами не вставал с постели, а потом тебя подняли, усадили на лошадь, привязали веревкой ноги, чтоб не свалился, и на несколько долгих часов отправили скакать по полям. — И что потом? — А потом, когда конь твой выдохнется, ты с него сползешь, весь дрожащий и убиваемый болью в каждом суставе. — И буду я в поле валяться, пока меня не сожрут звери? — Да. Надеюсь, что так с тобой и будет. — Мне нравится. Хорошая история, Джордж, не хочешь податься в писатели? Не знаю, как много будет желающих приобрести твои книги, но… Хоть полезным немного станешь. Джордж предпринимает вторую попытку подняться, но терпит неудачу уже не по собственной вине, а по желанию Дрима: он хватает его за плечи, плавно укладывая себе на колени, не давая сдвинуться. Джордж целую минуту пытался скатиться с его коленей на землю или просто сесть рядом, но Дрим не давал ему сдвинуться и на миллиметр. — И что, так и будешь меня тут держать до самой ночи? — Ну, если ты хочешь… — Это твое желание, вообще-то. — Я просто хочу, чтобы ты не навредил себе еще больше. Хватит пытаться сбежать. Дай телу отдохнуть. Ты давно не трудился, для тебя сегодняшний день очень тяжелый. Если ты продолжишь, то просто сляжешь с какой-нибудь болезнью. Или повредишь себе что-нибудь. Звучит не очень хорошо, не так ли? — Да, не хорошо… Джордж задумался над словами Дрима. Ему было приятно от внезапной заботы, хоть он о ней и не просил. Он бы не хотел стать еще большей обузой для своих друзей, у них и так дел по горло, а он совершенно никак не помогает ни с чем в королевстве. Джордж иногда подумывал о том, чтобы сбежать. Иногда, в очередной раз просыпаясь спустя несколько дней, его накрывало волной ужасного стыда. Он терзал собственный мозг думами о том, насколько не хочет находиться здесь. Он хотел бы затеряться где-нибудь среди деревьев, чтобы никто о нем не знал, никто о нем не думал. Но Джордж понимал, что если он внезапно уйдет, даже ничего не взяв с собой (впрочем, Джорджу и брать нечего было), друзья будут сильно волноваться. И обязательно пойдут искать его, и обязательно отыщут — он это знал наверняка. Вновь он будет очередной неприятностью. Впрочем, время шло, и Джорджу становилось все равно. Больше он о таком не думал. Чем дольше он спал, тем сильнее его эмоции гасли. Тем меньше он думал об окружающих. Он постепенно переставал ассоциировать себя с реальностью. Глаза Джорджа медленно закрывались от усталости. Тело все еще ломило, но дышать уже было намного легче. Он поудобнее улегся на коленях Дрима, наслаждаясь теплом его рук, которые легко гладили его тело и лицо, перебирали волосы, разглаживали одежду. Сон все сильнее стискивал его разум, и в конце концов он перестал сопротивляться, полностью отдаваясь ему. Последним, что Джордж отметил у себя в голове прежде, чем провалиться в беспокойную дремоту, было то, что Дрим пах пыльными страницами и тайными знаниями. Он сам не знал, что это за запах такой, но ему казалось, что знания определенно должны чем-то пахнуть. И Дрим таковыми знаниями обладал, а потому впитал их силу, их жизнь, и сам ими пропах. Джордж бы тоже хотел притронуться к тайным знаниям. К сожалению, он мог притронуться лишь к богу.