Цикл.

Джордж блуждает по кривым коридорам дремоты, он недвижимо стоит посреди лестничных пролетов, птицы шастают перед глазами и руки мелко трясутся. Он сбегает вниз по ступеням, как только замечает приоткрытую входную дверь слева от себя. Он перепрыгивает через ступени, держится за скользкие блестящие перила цвета мокрой кирпичной крошки; он выбегает из странного дома, и воздух пчелиными жалами поражает каждую клетку его тела, заставляя медленно опуститься на будто бы вздувшийся от впечатанной внутрь гальки асфальт. Он просыпается от того, что его кто-то зовет. Впервые за месяцы он не помнит никаких историй из снов. Всего лишь непонятные, страшные и противные образы, будто бы он болен смертельно, и болезнь грызет его нервную систему. Ему не нравится спать таким образом. Он хочет вновь прикоснуться к овитой плющом деревянной двери и ворваться в свой уютный личный мир. Но двери больше нет. Для его глаз теперь есть только спутанные кривые коридоры и лестницы: лестницы без ступень, лестницы с разрушенными ступенями, лестницы без перил, лестницы с дырами в полу. Перед глазами маячит лицо Сапнапа. Джордж глазами обводит местность вокруг – он где-то возле Киноко. Наверное, Дрим просто дотащил его до сюда. Не стал будить. Волнующее осознание того, сколько времени он пролежал рядом с ним, абсолютно беззащитный, тревожит голову. По крайней мере, сейчас он в порядке. — Эй, соня, у тебя сил уже до кровати дойти не хватает? Так не выходи из дома вообще! Не хватало мне ещё тебя по частям в лесу собирать, – Сапнап недовольно бурчит, поднимая Джорджа с земли, словно игрушку, отряхивая его одежду. — В самом деле, тебе самому не страшно, а? Времена нынче не спокойные. Джорджу страшно, что Сапнап учует на нем запах Дрима. Он не знает, насколько хорошо развит нюх у демонов, но ему кажется, что лучше, чем у людей. Его немного шатает после сна и колени подрагивают от небольшой пробежки. Ему хочется есть, жажда дерет горло, но Джордж молчит, потупив взгляд. Он смотрит вниз и ему кажется, что земля под ним медленно растекается. Его клонит влево, будто кто-то невидимый стоит рядом и настойчиво толкает. — Я не спал всю ночь. Решил прогуляться и, видимо, упал в обморок... Или уснул? Джордж не знает, как оправдаться. Все на языке ощущается как-то глупо. Ему наверняка не поверят. Может, не стоит и пытаться? Он мнется и будто бы ещё сильнее сжимается в размерах. Хочется внезапно начать игнорировать присутствие Сапнапа и просто пойти дальше, словно не было никакого секундного разговора. — Пошли домой. Карл волнуется. Джордж как-то невнятно кивает. Что-то останавливает его: может, всё-таки остаться здесь и попытаться отыскать Дрима? Но это глупая, бредовая идея, он лишь пойдет на поводу у своих склизких мыслей, твердящих ему о прошлом радостными голосами. Они идут в тишине, и Джордж каждый раз оглядывается назад, в надежде заметить хоть мельчайший намек на присутствие Дрима здесь. Он понятия не имеет и даже не может дать себе отчёт в голове, почему именно сейчас ему нужно его увидеть. Это ощущение тоски по близости, которую Джордж подсознательно желает, но всячески отвергает, или ему просто наконец надоело быть одиноким? Вновь ступая на территорию Киноко, Джорджа покидают мысли о старом приятеле. Их пути с Сапнапом расходятся, и он даже не прощается с ним (и в голове его нет и мысли о том, что это было бы хотя бы вежливо). Его вновь наполняет пустота. Привычная, от которой ни плохо, ни хорошо, которую не хочется прогонять. Так даже лучше, кажется Джорджу. Лучше, когда ничего не тревожит, не терзает и не грызет, когда нет желания зависеть от кого-то, когда ты просто есть и мир вокруг медленно вращается, живёт и дышит, никак не влияя на маленькое бренное тело, на обычную точку на огромной карте планеты. Джордж возвращается в свои покои, чтобы погрузиться в собственную реальность. Он утолил жажду и слегка перекусил; полный желудок лишь отгоняет сон, по его мнению. Ещё ему казалось, что нет смысла питать то тело, что не занимается никаким трудом, а потому ему нет совершенно никакого смысла есть плотно. Он снимает с себя всю одежду, кроме нижнего белья, и облачается в тонкий и лёгкий балахон. Под лучами солнца он кажется полупрозрачным. Лучшая одежда, чтобы наконец отдохнуть – так думается Джорджу, когда он смотрит на себя в зеркало. Он вновь проверяет, закрыто ли окно: кажется, это начинает перерастать в некое подобие паранойи. Утолив навязчивую мысль, он наконец кладет свое тело на ледяную постель, накрывает себя теплым шерстяным одеялом, что немного покалывает открытые участки кожи, и пытается расслабиться. Мышцы саднят и голова тяжела; Джордж шумно выдыхает, пытаясь быстрее согреться. Он вертится в постели, словно малек в водовороте, пытаясь найти нужное – в голове Джорджа застревает слово «ключевое» – положение. И он его не находит. Это не удивляет его: за столь короткий промежуток времени невозможность уснуть уже успела приесться, будто это будничнее недоразумение. Стало ясно одно: что-то не даёт пройти ему в нужный коридор, отыскать нужную дверь и подобрать правильный ключ. Что-то, что держит его привязанными к ногам гирями в скучной реальности. Ответ на эту задачу вертелся на языке, и вкус его был похож на мокрую писчую бумагу. Джордж сглотнул вязкую слюну, поднялся с постели. Холодный пол остужал разгоряченное под меховым одеялом тело. Джордж ходил из угла в угол, бормоча себе под нос, изливая так свое недовольство. Тело болело и желало отдыха. Джордж подошёл к окну, с громким щелчком отодвинул задвижку. Холодный ночной воздух заполнил его комнату практически моментально. Ему стало ужасно холодно; тонкая ткань, словно туман, лишь создавала видимость своего присутствия на нем. Джордж смотрел вдаль, оглядывая Киноко. В нем ничего не меняется внешне. Но внутренне здесь царит разлад, искрящееся напряжение заряжает воздух. Жители королевства готовятся к возможной большой проблеме, а, может, готовятся вовсе не к ее решению, а к принятию. Может, они решат сложить свое желание свободной жизни в любимом месте в одну стопку возле замка Джорджа и отдаться смерти? Отдаться Дриму? — Почему... Тихий вопрос в темную ночь. Он остаётся без ответа, впрочем, даже если бы кто-то ответил, Джордж не уверен, что остался бы доволен. Он даже не уверен в том, о чем именно спрашивает. Дрим не навещает его этой ночью. Джордж под утро засыпает на кровати, разложившись поперек. Он спит нервно и чутко и просыпается спустя два часа. В горле пересохло и голова трескается от боли, словно яйцо, из которого пытается выбраться птенец. Джордж не желает вставать с нагретого одеяла, он желает уснуть ещё на пару дней. Впрочем, желания его лишь повисают в воздухе, как сонные весенние мухи, а потом разлетаются по темным уголкам замка, растворяясь среди лишних мыслей. Джордж проводит рукой по лицу, отмечая для себя очередной день в его цикличной жизни. Цикл этот рвет только Дрим: он заявляется с ножницами в его голову и на лоскуты режет всю мыслительную ткань, а потом сшивает из нее нового Джорджа, совершенно чужого и чуждого для старого, мысли которого вьются, как сорняк, у ног Дрима, пытаясь вступить с ним в странное подобие симбиоза. Чтобы встретиться с Дримом, нужно встать с кровати и уйти подальше с территории Киноко. Эта мысль жрет его мозг. Да, нужно. Нет никакой видимой причины бросаться в объятия старого друга вновь, когда он ведёт себя, как нервный молодой жеребец: непредсказуемо, опасно, неконтролируемо. Джордж не любит таких. Или просто обожает? В мысли врываются недавние истории из снов: Джордж шагает по золочёной тропе своего королевства под руку вместе с человеком, которого он не знает, но, смотря в его закрытое балахоном лицо, он чувствует с ним странное родство. Он рукой лезет под ткань, что скрывает его лицо, и чувствует, что там пустота, зияющая дыра, холодящая пальцы. Дрим – это дыра в его голове, не дающая ему уснуть. Дыры нужно чинить. Либо чем-то заполнять. А скрывать бесполезно: когда-нибудь дыра вновь объявит о своем присутствии. И обычно это происходит в совершенно неподходящие моменты. Джордж переворачивается на бок, начинает раздумывать о том, чем бы он мог починить или заполнить дырку в своем больном мозге. Он мог бы научиться чему-нибудь новому. Мог бы, если бы не начинал психовать, когда что-то не выходит моментально или хотя бы со второго раза. Он мог бы заняться тем, что уже умеет. Мог бы, если бы список его навыков не состоял из двух вещей: раздражать окружающих своей отстранённостью и безразличием и пропадать в бесконечных сновидениях. Он мог бы... Сдаться и пойти навстречу. Вновь броситься в раскрытые объятия Дрима – медвежий капкан. Джордж – маленький заблудившийся медвежонок. Ему всего-то нужно узнать направление домой. Он мусолит эту мысль на языке и понимает, что направление домой он знает; он и сейчас, по сути, дома. Нет, Джордж – это птица с раненым крылом, которая не может долететь до своего гнезда. Стрижик. Он также громко кричит. Джордж спускается вниз, чтобы выпить воды, а когда поднимается обратно наверх, видит Дрима, сидящего на его кровати. В голове что-то взрывается, и он хочет закричать от радости, но вовремя себя останавливает, ведь Карл дома. Он его услышит, придет проверить, все ли в порядке, и тогда Дриму придется уйти. Возможно, навсегда. Неужели тогда Джордж никогда не сможет уснуть? — Мысли материальны, да? – Дрим мнет одеяло под собой, вальяжно усаживаясь, а Джордж не может понять, что ему надо делать сейчас. — Я не думал о тебе. — Ну, если бы не думал, я бы и не пришел. Дрим встаёт и идёт прямо к нему, чтобы коснуться, чтобы прижать к себе, поделиться теплом, уберечь – тысяча схожих по смыслу предложений пролетают мимо Джорджа. Он отдается ему, руками лезет под маску, чтобы нащупать... Знакомую пустоту. Она колющей болью отдается в пальцы, и Джорджу кажется, что если он продержится так ещё пару секунд, то они почернеют и отпадут. Он дёргается, но его руки будто приклеились; он сдается моментально. Терпит холод, распространяющийся по телу так стремительно, что Джордж даже не отсчитывает секунды до смерти от болевого шока. Попался. В ловушку своих мыслей. В своей собственной реальности. Там, где он – Бог всего. Всего материального и нематериального. Бога свергнули, а он даже не оказывал сопротивления. Джордж просыпается на полу, запутанный в меховом одеяле. Он не помнил, когда уснул, ровно как и не понимал, с какого момента начался его сон. Рукой тянется под кровать, чтобы достать оттуда стопку скреплённых листов. Понять, что на них написано, может только Джордж – это странное подобие календаря, которое сочетает в себе не только дни и месяца, но и часы с минутами. Месиво из непонятных закорючек скорее похоже на попытки ребенка впервые начертить что-либо карандашом, чем на структурированный и интуитивно понятный календарь. Он глазами шарит по ним ровно секунду, а потом обречённо вздыхает: не проспал и дня. Более того, его сон длился даже менее десяти часов. Наверное, всего час или два. Джордж гневно запихивает листы обратно под кровать, встаёт с холодного пола, скидывает одеяло на постель и чувствует, как боль пронзает все тело. В этом нет ничего нового, он привык к боли: она его верная выжла, но это ощущение совершенно новое; он называет это болью только лишь потому, что оно неприятное, и неприятное до тошноты и головокружения. Он не знает, как его описать – это что-то среднее между тем, как кожу дербанит пёс, повисший на руке и тем, как снег впивается в голое тело, когда стоишь посреди сильной метели. Он пытается избавиться от этого чувства, ложится в кровать, кутаясь в мех и накрываясь им с головой. Джордж думает о том, что он ненавидит не быть главным героем собственных снов. Иногда он не понимает их природу: если смотреть на сны с логической точки зрения, то они должны быть полностью подконтрольны Джорджу, так как являются лишь проекцией его мыслей. Но иногда сны оживают. И они бросаются на него, сбивая с ног с громким противным смехом. И он не может бороться с этим, потому что не понимает источник озверения. И вряд ли когда-либо поймет. Эта поражающая нервную систему болезнь развивается так быстро, что Джордж помечает ее неизлечимой. Возможно, сны Джорджа вовсе не принадлежат ему. Возможно, они не совсем являются снами. Все возможно – думается ему одновременно с тем, как в голову приходит мысль о том, что ему абсолютно плевать. Лёжа на кровати, Джордж представляет себя щенком. В своей голове он уже побывал во всевозможных образах, и если смешать их воедино, то получилось бы самое уродливое существо на диких землях. И у этого щенка явные проблемы, потому что вместо того, чтобы бегать за хвостом матери, пожевывая ее густую шерсть, он оглядывается и принюхивается в поисках чужака. Чужака для его стаи, но близкого для себя. Как такие называются? Джордж не может дать однозначный ответ. Пожалуй, он может дать ответ только на вопрос, как называются те, кто считает чужаков своими – предатели. Джордж – предатель? Часы идут медленно. Джордж бы сказал, что они вообще застыли в одном положении, уснув крепким сном, перестав даже храпеть. В один момент ему кажется, что секунды перестали нестись вперёд, оставляя его в абсолютном одиночестве. Все превратилось в безжизненный муляж, странную иллюзию, призванную измучить его. Сон не шел, и Джордж даже не пытался его позвать. Он уже давно выпутался из одеяла и теперь просто смотрел вверх. Ему бы хотелось, чтобы вместо потолка была просто дыра. Тогда бы он мог любоваться небом, мерзнуть под дождем и снегом, нежиться под палящим солнцем и любоваться точками-звездами и огромной круглой луной. Джорджу кажется, что он теперь не может доверять даже самому себе, ведь мозг отчаянно подкидывает те мысли, от которых он старался бежать карьером, не оглядываясь назад. Джорджу кажется, что если бы у него был выбор – довериться полностью себе или кому-либо ещё, он выбрал бы второе. А на вопрос, кто бы являлся этим «кому-либо», он четко в голове произносит... Джордж сжимает одеяло в руках, озлобленно скрипя зубами. Не существует таких существ, которым можно довериться. Время выходит из спячки.