Цикл.

Джордж пытается медитировать, сидя на траве где-то на окраине Киноко. Он не совсем знает, что такое «медитация» – просто услышал слово и невнятное его объяснение краем уха в давнем разговоре, но ему однозначно нравится интерпретировать его по-своему. Он смотрит в небо, и небо смотрит на него в ответ; каждой частью своего тела он ощущает его немигающий взор. Он протягивает к небу руки, а потом вспоминает то, что если продолжит сидеть под открытым солнцем, то весь обгорит. Ослабленный больной организм не терпит резких перемен, а перемен в его жизни за последний клочок времени появилось столько, что он не в силах перечислить их все без запинки. Джордж быстро встаёт с земли, отряхивается и уходит под тень ближайшего дерева. Теперь можно продолжить медитировать – по-своему. Он вновь протягивает руки к небу, будто пытаясь ухватиться за несуществующие веревки, что помогли бы ему взобраться на вершину вселенной. Он пытается очистить свои мысли, но это невозможно: его мозг бесконечно генерирует тысячи слов, которые рыщут по его черепной коробке, пытаясь отыскать пару. Отыскивая ее, они хватаются за тоненькие ручки, сцепляя пальцы (Джордж сцепляет свои руки тоже, все ещё устремляя их к небу), и объединяются в единый организм. И теперь они спешат на встречу к новой паре, чтобы впитать ее тоже. О, если бы отношения с разумными существами работали бы по тому же принципу, Джордж бы дружил со всем миром; это так легко, думается ему, схватить кого-то за руку и стать с ним единым – делиться мыслями без стыда, потому что нельзя стыдиться перед тем, кто является твоей неотъемлемой частью, постоянно вести беседу с умным человеком, который если и осудит, то мягко и в шутку по большей части. Но люди общаются совсем по-другому... А ещё их, почему-то, тянет к тем, кто вызывает самые противоречивые чувства. Или тянет только Джорджа. Наверное, тянет только его – эта мысль заставляет склонить голову к земле и опустить руки вниз. Джордж хмыкает на непрекращающиеся разговоры Карла. Ничего он не понимает в этих историях, да и понимать не хочет: зачем он их вообще ему рассказывает? Знает же, что не получит никакого ответа, даже самого глупого или абсолютно отстраненного от темы. Джордж не знает, зачем вновь соглашается гулять с Карлом каждый день утром и вечером, когда в мыслях одна несуразица и руки дрожат от усталости. Он бы мог и дальше отказывать ему, зная, что Карл никогда не станет навязываться. Организм, привыкший к малым нагрузкам и длительному отдыху, не справлялся с новым распорядком дня. Слова Карла плыли мимо него, словно одуванчиковые летучки, и он отмахивался от них ленивым движением руки. Ему в эти моменты всегда одного хотелось: прилечь на прохладный пол, закрыть глаза и немного отдохнуть. Отдохнуть от мыслей, от действий, которые он совершал под их влиянием, от лиц окружающих и их непонятных слов. А сейчас Джордж сидит в своей комнате после вечерней прогулки с Карлом, которая вновь не принесла абсолютно ничего в его статичную, мертвую жизнь, думает о том, что дни уходят, а он будто стоит на месте. Нет ощущения уходящих часов. И нет ощущения того, что хоть какая-то часть жизни меняется. И ему кажется, будто эта мысль мелькала в его голове полчаса назад, но она снова вернулась, притворяясь новой. Так надоело – думается Джорджу перед тем, как он вновь срывается, ночью сбегая из Киноко. В голове судорожно бьётся дума, кричащая ему о том, что он идиот, что нужно остановиться и повернуть назад. Но Джордж бежит дальше, захлебывается холодным воздухом и терпит тянущую боль во всем теле. Это все так напоминает ему о... Он спотыкается, теряя равновесие и падая лицом в землю. Щеку словно крапивой жигануло; сил встать нет, как и нет сил на какие-либо мысли. Падение выбило в нем абсолютно все. И последний воздух из ходящей ходуном от боли груди, и слова, что бились нервно под извилинами коры мозга, и силы, чистыми протоками льющиеся по его сосудистой системе. Столь желанный Сон медленно выходит из своего укрытия; Джордж представляет его дом, как топкое болото, укрытое воздушным дымчатым туманом, с высоченными редкими деревьями, покоящимися на одиноких островках средь цветущей воды. Это маленькое место, небольшой аллод в вязком бесконечном пространстве. Сон снимает светлые перчатки с голубоватой кожи рук, отбрасывает их в сторону – куда-то за горизонт осознаваемого, и касается неосязаемыми тонкими пальцами его испачканного грязью лба. Хочется попытаться встать, чтобы ухватить большего (хоть касание совсем невесомое), но выходит лишь сдавленно что-то промычать и почувствовать, как все кости превращаются в рыхлый хлеб, а мышцы – в закваску. Джордж стремительно размякает, переставая ощущать холод земли и жгучую боль на разодранной щеке. Пальцы Сна проникают внутрь его головы, лаская уставший мозг и зудящие глазницы. Джордж поддается ласкам, отпуская последнюю лесу сознания слабыми руками. Что-то ледяное касается кожи лица, оставляя на ней мокрый след, облизываемый ветром. Джордж нервно ворочается в полудреме, пытаясь избавиться от неприятного ощущения. Стоя на пристани, будучи закутанным в испачканную мокрым песком серо-коричневую плотную ткань, походящую на чехол для лодки, он слышит то, как волны бьются о доски, норовя их проломить и забрать за собой цепкими коготками, оставляющими соленый след на ранах. Идя вдоль промокшего темного дерева, делая последний мах ногой и брошенным снарядом падая в воду, его последние слова тонут во вспененных волнах темного моря. Джордж руками разрывает оковы сна, хватаясь за что-то теплое и жесткое, сжимая со всей силой истощенного тела. Картинка перед глазами яркими пятнами на белесой ткани пытается выстроиться во что-то внятное. Он промаргивается пару раз, сбрасывая с ресниц капли воды, и дышит быстро и не слышимо, как мышь с прижатым дверью хвостом. Он дергается, пытаясь вырвать хвост из непонятных кусачих оков, но лишь побуждает свою ловушку причинить ему больше боли. Пятна прижимают его сильнее к земле, грудь с животом продавливаются под тяжестью, и Джордж со свистом выдыхает, с испугу прикусывая язык. Знакомый голос кипятком льется в уши: — Отпущу, если перестанешь дергаться. Джордж внемлет голосу, коротко кивая головой. Во рту стремительно разливается вкус крови и чего-то терпкого, походящего на пот от летней жары. Он расслабляет тело и разжимает хватку, убирая руки к земле. Страх бьется где-то в затылке, но не идет дальше. Чужие руки подхватывают его, наклоняя лицом к мутной глади воды. Она пахнет илом, цветением водорослей и чем-то кислым. Грубая рука черпает воду, омывая его бледную, измазанную грязью и травой, кожу. Джордж хочет прошептать, что у него ужасная жажда, но слова умирают в гортани, не успев дойти. Пятна сходят с его зрения, и он начинает видеть отчетливо все то, что происходит вокруг. Желание повернуть голову, чтобы убедиться в собственной догадке, подавляется им самим. Он точно знает, кто его нашел и подобрал, кто смывает с его ран грязь безмолвно. Даже не вопрошает, куда ринулся Джордж ночью и с какой целью; делает всё так, будто знал заранее, что произойдет именно это. — Ничего, жить будешь. Сильно ты упал. Дрим отстраняется от него, и Джордж валится на бок без поддержки. Он хочет заговорить с ним, хочет наполнить тысячи колбочек желания, выстроенных в ряд, но угловатая фигура отдаляется от него, и он бессознательно протягивает руку вперёд, пытаясь ухватиться за его одежду. Дрим замечает этот жест, отмечая у себя в голове с усмешкой, но не оказывает Джорджу необходимого ему внимания. Он, будучи испуганным собственными действиями, прижимает руку к себе, как сурок прижимает передние лапы к грудине, становясь прямо. Джордж усаживается удобнее, руками проходясь по затекшим ногам. В голове водоворотом крутятся мысли о том, как Дриму удалось его столь удачно отыскать. Думы, словно мальки, вертятся в водной воронке, сталкиваясь мокрыми и скользкими телами друг о друга. Джордж ногтями скребёт грубую ткань штанов, пытаясь угомонить шторм в голове; удается лишь выдуть все тучи за горизонт, но дождь продолжает выстукивать триоли по камням и листве. Он взглядом продолжает провожать Дрима, который становится возле нервного коня; одергивает стремена, поправляя седло и затягивая расслабленную подпругу, висящую под животом. Морда лошади напоминает Джорджу лицо Дрима: на вороной блестящей под солнцем шерсти разбрызганы белые пятна, напоминающие ему о шрамах. «Лошадь-тигр – это тигрошадь или логр?» — А как называется лошадь-тигр? Дрим оборачивается на голос Джорджа мгновенно, резким движением пугая животное. — Знаешь, я бы подумал, что ты слишком сильно ударился головой, но... Ты всегда таким был. Джордж склоняет голову к плечу, потупив взгляд. Слова сами вырвались изо рта, он даже не заметил, как произнес их. — Думаю, Логр звучит... Забавно. Дрим проворачивается к лошади, переставая обращать внимание на Джорджа. Он же нервно сглатывает, пытаясь придумать, как его задержать. Сам не знает, зачем хочет заключить Дрима в тенеты собственных желаний, но в голове эта мысль задерживается слишком долго и успевает врасти плотно в плоть. — Уходишь? Уже... Дрим оборачивается на тихий голос, беря разгоряченную лошадь под уздцы. — Не сможешь дойти до дома самостоятельно? Джордж не понимает, к чему этот вопрос, а потом пытается встать, руками опираясь в землю и пачкая ладони. Нижнюю часть тела пронзает яркая колючая боль, словно под кожу вбивают железные, красные от жара огня, штыри. Он тяжелым мешком валится на землю вновь, со звериным испугом вперив взгляд в Дрима. — Ты не сломанный, ушибся просто. Не волнуйся, – голос Дрима звучит спокойно, и спокойствие это обволакивает Джорджа, словно мрежа. Дрим подходит к Джорджу, ведя коня за собой. Лошадь дергает мордой, звеня железом во рту и громко фырчит в сторону озера. Отпуская поводья, он руками подхватывает Джорджа, становя его на ноги. Он всем весом облокачивается на приятеля и в голове проявляется образ того, что они обнимаются. Светлый и незапятнанный, на дереве вырисованный маслом. Правда, у Джорджа ноги подгибаются, как у соломенной куклы, и вихры взлохмачены так, будто он только что выбежал с охваченного ураганом поля, но если не подмечать нюансы – все ощущается таким старым и родным. Словно он вновь в самом начале пути. Дрим помогает взобраться Джорджу на лошадь, и тот неуклюже плюхается в седло, шипя от пронзающей боли. Он закидывает стремена на холку, чтобы они не бились о бока коня и не дразнили его весь путь, мягко гладит по слегка вспотевшей лоснящейся шее. Дрим ведет зверя за собой, поцокивая языком каждый раз, как лошадь исступленно останавливалась перед зеленеющей листвой кустов или примятой темной травой. Мышцы ее подрагивают, отгоняя надоедливых насекомых, и Джордж чувствует это всем телом, каждый раз напрягаясь, ожидая внезапного козла в воздух. Он столь давно не ездил, что прогулка шагом на лошади ощущается чем-то новым и захватывающим дух. Он не совсем понимает, куда ведет его Дрим, но не желает забивать этим мысли прямо сейчас, забываясь в ломанной боли и громком дыхании животного. Где-то теплится надежда на то, что он отведет его к себе, хоть Джордж и понятия не имеет о том, где это «к себе» находится и существует ли оно вообще. Несмотря на все надежды, лошадь останавливается совсем рядом с Киноко. Джорджа стаскивают с лошади, как неумелого ребенка, и ставят на ноги, придерживая за плечи. Ходить все еще неприятно, но дойти до кровати представляется возможным. Он не хочет прощаться так скоро, но Дрим выглядит слегка нервным, готовым тут же вскочить на коня, прижать шенкеля к бокам и унестись прочь, прямиком сквозь плотно державшиеся друг к другу тонкие стволы деревьев. Он проговаривает тихое спасибо сквозь тягучее и плотное нежелание и внимательно смотрит на то, как Дрим поправляет съехавшее после Джорджа седло, скидывает стремена вниз и хлопает лошадь по шее своей большой, покрытой красноватыми зарубками, рукой. Он вставляет ногу в сапоге в рубцеватое стремя и с поразительной легкостью перекидывает другую ногу через коня, с ровной, но расслабленной осанкой усаживаясь в седле. Подбирает повод, натягивая лошади рот и заставляя ее склонить голову книзу. Задние конечности конь по памяти подбирает под себя, округляя круп; Джордж задумывается о том, действительно ли все это так важно для обычной проездки до дома или Дрим просто решил немного покрасоваться перед ним, но не приходит к однозначному ответу. — Ты... Ты придешь ещё раз? Джордж сдавленно выдыхает, пробуя собственные слова на языке. — Придется. А то в следующий раз при падении тебе может не повезти, – произносит он и заливается ярким смехом. Дрим отдаляется от него ровной рысью, привставая на каждый полутакт. Джордж отсчитывает в голове "раз и два", смотря на то, как старый друг легко приподнимается в седле и бесшумно опускается вновь. Джорджу кажется, что эта картинка теперь будет мелькать в его сонных историях каждый раз, норовя урвать себе самый важный ее кусок. Ещё бы он мог стабильно засыпать каждую ночь и уходить править целыми днями, как раньше...

***

Джордж ждал Дрима каждый раз в одном и том же месте. Когда он приходил, Джордж с упоением слушал его истории и бурные, чуть сбивчивые, мысли, которые вишнёвыми порослями заполняли его пустую голову. Слова его слепнями липли к нему, не уходя даже в личном мирке. Одно пугало его во всех этих встречах: с каждым разом ему хотелось быть все ближе, преодолеть границу, бьющую током наповал каждый раз, как он к ней приближался. Дрим это замечал, подмечая у себя в голове каждое изменение в поведении Джорджа. Ему нравилось то, что плетни снов наконец разрушались, выпуская его – настоящего Джорджа, воспоминания о котором рубцами въелись в полотно памяти, не желая исчезать под давлением других, – намного более болезненных и неприятных, – событий. Джордж тянулся к нему, как бобовая лоза тянется к солнцу, обходя даже препятствия, и Дрим давал ему то, чего он так желал: мимолётных касаний, слов с подоплекой и, главное, внимания. Внимания чистого, незапятнанного; сколь бы Джордж ни осознавал свою крайнюю бесполезность, он все равно думал о том, что на него обратят внимание лишь в том случае, если захотят что-то поиметь. Дрим не хотел: он просто приходил и тратил крупицу своего времени, взамен беря... Ничего. Дрим ничего не просил у Джорджа. Не просил информации из Киноко, не просил отвечать на какой-либо из своих вопросов (и все они улетали по ветру, разрываясь на лоскуты, проходя меж цепко скреплённых ветвей деревьев), не просил даже ответных касаний. Джордж был рад. И он даже наплевал на то, что сон его, как казалось ему, безвозвратно ушел, с собой забрав ключи и облив горючим все, что было им так бережно отстроено, чтобы опосля все это сжечь. Каждую историю, сотканную им, разобрать до тонкой лесы, чтобы она ярко горела, почти не дымя. Все слова по буквам утопить в сияющем при свете больших свечей бульоне, кипящем на огромном голубом огне. Зачем ему это все, если он может слушать настоящие истории, ярчайшие мысли, если он может из всего этого, когда-нибудь, выстроить целый новый мир? И он рвался бегом к заветному месту, сразу начиная чувствовать себя лучше. Со всеми этими короткими пробежками и устоявшимся режимом, он даже смог пересилить вечную усталость и боль, начиная выглядеть здоровее. Живее. И он усаживался под большим деревом, укрываемый его тенью, словно огромным органзовым плащом, прислушиваясь к бесконечному шелесту листвы и напеванию птиц, чтобы средь шума различить ровное постукивание копыт о землю. И он сдержанно встречал Дрима улыбкой, всегда пожимая ему руку; нежно, кротко, совсем не сжимая грубую ладонь в своей, отводя взгляд чуть в сторону. И он выслушивал его истории, изредка добавляя свои замечания, стараясь не перебивать, чтобы случайно не оборвать хрупкую цепь мыслей. И... И однажды Дрим просто не пришел.