Цикл.

Он тянется к теплу сначала кончиками пальцев; мотылек осторожно оглядывает горячую лампу. Потом вляпывается в жар целой ладонью; любопытное насекомое лапками притрагивается к раскаленной поверхности. Его тянет глубже, и вот он уже в объятиях, стягивающих и запирающих дыхание; мотылек отскакивает от лампы, обжигая конечности. Он брыкается, пытаясь вырваться, но его твердой рукой прижимают к постели, отбирая всякую волю; насекомое взмахивает пушистыми крылами, опускаясь на землю, любопытно разглядывая огромный мир вокруг. Собственное тепло стремительно уходит вслед за одеждой, которую грубо отбрасывают куда-то в сторону. Он, по странному наваждению, следует за ней, выбираясь из крепкой хватки, но его утягивают назад, в пучину колкого пушистого одеяла и желтоватых застиранных простыней; мотылечек вспархивает вверх вновь, пугаясь странного шума позади хрупкого тельца. В голове его странным образом смешивается страх и желание, и он не знает, бежать ли ему или оставаться на месте, замереть и упасть, словно испуганный козел. Никакой реакции не следует ни за кротким поцелуем в уголок губ, ни за распаляющим касанием внизу; фарфоровая статуэтка мирно лежит на своей старой полке, и бабочка ползет по ее гладкой снежной коже. Он дергается, раскрывая свой разум нараспашку, ощущая ветер эмоций во всем пустующем теле, и, наконец, подается навстречу. Источник тепла в удивлении подхватывает его, с новыми силами пытаясь удержать в этом подвешенном состоянии. Проводит рукой по свежей краске, размазывая тона в единую грязь; он не ощущает себя собой, оглядывает все вокруг лихорадочно и безумно, трется о крепкое тело в надежде отобрать жар вместе с силой. Мотылек резко вскакивает со статуэтки, рывком бросаясь в воздух, пытаясь избежать взмах руки, и фарфор неслышимо устремляется вниз, с грохотом раскалываясь на части. Из разломанной статуэтки вытекает вязкая жидкость; неподалеку парит журчалка, робко приближаясь к фигурке.

***

Джордж третий час сидит под деревом, пальцами выводя узоры на шершавой коре. Терпение его, кажется, неисчерпаемо, а потому столь долгое ожидание желанного человека его практически не напрягает. До самой ночи. Потому что, когда ощутимо похолодало и все оказалось окутано тьмой, наступило осознание того, что весь день он провел в собственных думах, не заметив того, что оказался абсолютно один. Наверное, все истории кончились и мысли были высказаны, думает Джордж, вставая с земли, вглядываясь в сплетения деревьев. Наверное, Дриму больше незачем приходить сюда и тратить драгоценное время, рискуя собственной безопасностью, продолжает мыслить он, проходя по знакомому пути к Киноко. Наверное... Столько этих «наверное» и ни одного точного ответа. Джордж был недоволен раскладом, но ничего не мог с ним поделать, потому что маленькая точка на карте вселенной бесполезна при любом масштабе. Он медленно идёт сквозь лес, качаясь из стороны в сторону, будто под рваную мелодию в голове. С каждым шагом он все сильнее увязает в трясине противных дум, в желании сказать Дриму все, что бережно хранится внутри и никогда не выходит на свет. Он вспоминает свои прошлые попытки и вычленяет один единственный исход: как только он раскрывает рот, слова становятся несерьёзными, заводятся в юморном танце и только лишь подводят его. Серьезность они приобретали лишь в том мире, в котором являлись творцами и правителями – в мире снов. Джордж кончиками пальцев касается губ, останавливаясь посреди знакомой поляны. Ноги сами ведут его сюда каждый раз, как он погружается в размышления. В этот раз он даже искренне удивлен: он четко шел по направлению к Киноко, но оказался здесь. Джордж укладывается на землю, складывая руки себе на грудь и закрывая глаза. В голове все трещит и трясется. Несмотря на холод и жесткость его нового ложе, он быстро погружается в пьянящую дрёму, сжимая кулак на траве. Джордж скользит по блестящему, украшенному хитросплетенными узорами полу, нарезая круги, кружась среди бледных шестиугольных камней, свисающих с потолка. Слабый свет струится через витражное окно, заставляя камни сиять, и Джордж сияет вместе с ними: на его бледной коже каждый отсвет камешка преобразуется в невиданное доселе миром животное. На его груди порхает пятикрылое волнистое нечто, с худощавым вытянутым лицом и узкими глазками: оно крылами разрезает его живот, отделяя верхнюю часть тела от нижней. На левой руке его галопом скачет смесь козла и странной, словно поломанной в нескольких местах, кошки. По бёдрам ползет раздвоенное пресмыкающееся, языком вылизывающее колени. Оно стремится вверх, оплетая таз и отгоняя пятикрылого зверька наверх, ближе к шее. Джордж делает очередной разворот, с хрустом подворачивает ногу и летит в объятия острых бликов; они разрезают его, убивая неопознанных зверей, они разливают голубую кровь по врастающим друг в друга узорам, и те впитывают ее, словно ковровый ворс. Полузакрытыми глазами он смотрит в потолок, тяжело и шумно дыша. Свет постепенно уходит со сцены, прикрываясь кулисами... Джордж потягивается, закрываясь от утреннего солнца. Одеяло клубком лежит на полу, а подушки разбросаны по всей комнате. Он осматривает себя – на нем нет никакой одежды. Он смущённо вскакивает с постели, наспех подбирая клубок одеяла, встряхивая его и прикрываясь им, словно полотенцем. Босыми ногами шлёпает по прохладному полу, подходит к шкафу и нагибается, чтобы порыться в вещах. Бездумно раскидывает вещи в стороны, выцепляя нужные. В голове вертятся варианты того, куда ему деться сегодня, чтобы не провести весь день с Карлом и своими мыслями. Он не против его компании, но страх того, что он может случайно сболтнуть о своих регулярных встречах с Дримом, слишком силен. Тем более, в последнее время Карл начал постоянно интересоваться тем, куда уходит Джордж каждый день. Теперь от похода к особому дереву его отваживает не только то, что он там ждёт Дрима (который все равно больше не появляется), но и то, что Карл мог бы пойти за ним – из чистого любопытства под предлогом прогуляться. И все узнать. И Джордж не уверен, что бы тогда Карл предпринял: рассказал бы Сапнапу, чтобы словить Дрима, или оставил бы все в тайне, чтобы не нарушать равновесие близкого? Джорджу нравилось сидеть под особым деревом даже с осознанием того, что Дрим точно не приедет, а значит, ему бы в конце концов пришлось выдать, где находится это место, поэтому он решил искать альтернативу. Вместо одинокого и бесцельного сидения под деревом надо было найти нечто другое... Такое же бесцельное и одинокое, по правде говоря, потому что как бы Джордж ни старался чему-либо научиться, он все равно это забывал, проводя слишком много времени во снах. Однако сейчас, как считал он, совершенно другая ситуация, ведь дверь в его собственный мир больше не отворяется по первому требованию. А значит, он бы мог что-нибудь вспомнить, что-нибудь из своего прошлого, кажущегося таким далёким и размытым теперь, хоть прошло, если подумать, не так много времени. И он вспоминает то, как в одном из своих снов поборол Дрима и Техноблейда – совершенно один, без чьей-либо помощи, и это толкает его к одному решению: действительно вспомнить то, как держать оружие в руках, как твердо стоять на земле. Вновь вспомнить то, как болят уставшие мышцы и тянет, давит к полу от усталости. В один день он крадёт меч из запасов Сапнапа и, водрузив его себе на плечо, медленно плетется к месту, находящемуся не столь далеко от особого дерева. Джордж выбирает именно это место, чтобы у Дрима был какой-то знак, где он. Однако, он не совсем понимает, зачем – знает ведь, что Дрим найдет его где угодно, не важно, были ли хоть какие-то намеки на его местонахождение по пути. Меч тянет книзу; пока Джордж дошел до нужного места, он уже смертельно устал. Он пытается поднять оружие обеими руками, но лишь роняет его на землю. Он садится рядом с блестящей наточенной сталью, проводя по ней кончиками пальцев и невольно пугаясь мысли о том, как легко рубит плоть такое лезвие. Возможно, ему стоило потренироваться на деревянной заготовке, а не на настоящем оружии... Джордж предпринял ещё пару не слишком удачных попыток. Отдохнув, он все же смог поднять меч, даже взмахнуть им разок, но на этом все кончилось – мышцы вновь заболели и затрещали. Джорджу показалось, что если он тут же не бросит оружие, его мышцы разорвутся на тонкие разъединенные волокна. Он укладывается на траву, складывая руки на груди, и закрывает глаза; Джорджу думается, что если он отдохнёт ещё немного, то сможет вновь собраться с силами и взяться за вспоминание утерянных навыков. Но его разум утягивает в дрёму, и он сдается. Правда, дрёма его оказывается непродолжительной, потому что он моментом просыпается, словно по давно выработанному рефлексу, заслышав мерный стук копыт. — Ты всегда приходишь в самые неподходящие моменты, да? Джордж пристально всматривается в фигуру Дрима, легко спрыгивающего с лошади и расслабляющего коню подпругу, дающему ему свободу, стягивая с него седло вместе с вальтрапом и укладывая его рядом с лежащим Джорджем. Он смотрит на ботинки, вымазанные в грязи, находящиеся прямо перед его лицом. Потом он смотрит на то, как Дрим подбирает меч с земли, взмахивая им, занося над своей головой, а потом устремляя кончик лезвия прямо на Джорджа. Его действия не вызывают у Джорджа особых эмоций, потому что голова заполнена только осознанием того, что Дрим все-таки пришел. Он здесь. Он всегда здесь, когда это абсолютно не нужно. — Тебе это так легко даётся. Будто эта штука совсем ничего не весит. — Конечно. Я ведь не сплю месяцами напролет. — Но ты так долго был в заключении... Разве ты не должен был ослабнуть? Забыть? Джордж садится, укладывая руки себе на колени и протяжно вздыхая. — Мышцы помнят, что и как нужно делать, стоит один раз этому научиться... Конечно, я ослаб. Но я быстро набираю форму. — Но мои не помнят. Почему? — Я думаю, что они просто забыли. В своих снах ты живёшь другой жизнью. И они, наверное, помнят лишь эту жизнь. С другими законами и правилами. Но наверняка их можно пробудить... Дать вспомнить. Дрим хватает Джорджа за руку, поднимая его с земли. Джордж ощущает себя тряпичной куклой, когда Дрим так уверенно сжимает его бледную ладонь в своей, тяжёлой и загорелой, загрубевшей от постоянной работы. Он неуверенно встаёт на ноги, отряхиваясь с некоторой заминкой. Он пытается так сбросить стресс, навалившийся всем тучным телом на него. — Это меч Сапнапа, да? Думаю, он будет тяжеловат для тебя, в самом деле... Дрим щурится, рассматривая свое лицо, сокрытое маской, в отражении лезвия меча. Он заводит руку за спину, выуживая лук. Он вертит его пару секунд в руках, осматривая, будто вспоминая что-то, но воспоминание это мутное, совсем уже истлевшее и потерявшее цвет. Джордж вспоминает яркую, пышащую огнем, жидкость; как легко с нею справлялся Сапнап, совсем не боясь ее острых языков, как умело он ваял из нее острейшую сталь, завораживающе блестящую на солнце. Он незаметно вздрагивает, вспоминая то, как просто отвернулся и пошел прочь, когда Сапнап обратил на него внимание, оторвавшись от дела. Все яснее внутри ощущалась чуждость. Не должен он присутствовать здесь, в этом мире... — Тебе будет проще вспомнить, как стрелять... Джордж в недоумении быстро моргает, не совсем понимая, чего от него хочет Дрим. Какой резон ему помогать Джорджу? Разве он не загружен по горло, из-за чего и бросил его вновь? — А тебе будет проще уйти. В прошлые разы ты же именно это и сделал. Дрим пропускает мимо ушей слова, протягивая лук Джорджу. Он, в свою очередь, пропускает этот жест, и просто отводит взгляд, пытаясь сосредоточиться на чем-то совершенно другом. Но Дрим подходит ближе, разжимает плотно сжатые ладони Джорджа и вкладывает в них оружие. Джорджу приходится обратить на него внимание и вперить взгляд в потрескавшуюся, пожелтевшую маску. Она не отдается в нем никакой из возможных эмоций, ощущается пустой, эфемерной, что, впрочем, не мешает оставаться родной и привычной. И он даже не уверен, что хотел бы сейчас видеть именно лицо. — Я не хочу. Можешь идти по своим делам. Куда ты там ехал... Мне, впрочем, все равно. — Хочешь. Тебе ведь наскучило однообразие дней, не так ли? — Да... – Джордж соглашается быстро, даже не раздумывая над ответом. — Но и жить так, как ты, я не хочу. — Я знаю. В тебе слишком много страхов. Тебе не привычен вечно меняющийся мир. Живой, желающий тебя сожрать, не оставив и костей. Не привычен потому, что он не подвластен тебе. Джордж пытается заглушить слова Дрима, заставить их отрастить крылья и научить улетать в далёкие земли, забывая дорогу домой. Воспоминания пробуждаются внутри: он будто и не забывал никогда, как стрелять из лука. Тело само встаёт в привычную когда-то стойку. Джордж чувствует единство с землёй, и это чувство пробуждает в нем забытые эмоции. Новая ячейка воспоминаний пробуждается в голове, шевелится, стряхивая плотный слой пыли, чтобы вновь загореться маленьким маячком в сетке памяти. — Почему-то мне кажется, что я это уже слышал. — И часто у тебя появляются мысли о том, что что-то уже происходило? Дрим глазами пробегает по всему телу Джорджа, улыбаясь в маску. Если навык связан с яркими эмоциями – его невозможно забыть. Даже если пытаешься эти эмоции подменить, истории перекроить, изначальных персонажей забыть... — Да. Постоянно. Как будто меня заключили в цикл. И из него нет выхода. — Выход есть отовсюду. — Когда имеются люди, способные его отыскать, да? Джордж натягивает тетиву до кончика носа, вглядываясь в тонкие искривленные силуэты деревьев вдалеке. Он представляет в своих руках стрелу, наделенную жизнью: дикую, пылающую силой, словно молодой разгоряченный зверь. Такая бы стрела могла насмерть пронзить кого угодно, только бы она обязательно пролетела мимо. Одаренная интеллектом, она бы оставила жизнь в руках любого, пролетев мимо, притворившись, будто ее стрелок всего лишь неудачник, все еще не умеющий целиться. Стрела рассыпается блестким прахом, пачкая руки Джорджу, когда Дрим касается его, подходя ближе, прижимаясь к прохладному угловатому телу. Джордж дергается, пугаясь не столько того, что его коснулись, сколько того, что мысли оборвались со звоном в голове, словно огромный церковный колокол заходил туда-сюда. Дрим легко поправляет его движения, заставляя расслабиться, помогая вспомнить. Но эти воспоминания не яркими вспышками затмевают реальность; они пресные и бледные, не застилающие собой взор — они лишь тонким маслянистым слоем растекались поверх роговицы. Все, что происходит, кажется Джорджу знакомым. Он явственно ощущает то, что смог, наконец, предугадать Дрима, и это осознание заполняет его, не давая вздохнуть полной грудью. Его тепло, касания, заставляющие в смущении закрыться в себе, сложиться, как лист бумаги, смяв себе кости — это все родное, то, что он помнил с тех лет, то, что желтыми пятнами проявлялось в собственном, личном мире. Он запомнил так много о Дриме и так много забыл в порыве злости на то, что тот бросил его, что неосознанно начал выкраивать самые важные воспоминания в ткани снов. Пока он думает, Дрима становится все больше. Он заполняет все пространство собою, что в реальности, что в голове, и Джордж не может этому противостоять. Он вытесняет каждую мелочь, острой иглой проворачивает у Джорджа в мозгу, заставляя его кровоточить, погружая в агонию скопления нервных узлов. Дрим перестает пытаться исправить зажатую стойку, он лишь руками оглаживает тело, скрытое за одеждой, обдает дыханием шею, носом зарывается в пушистые волосы. Он теряется в туманистом запахе Джорджа; Джордж теряется в мыслях, воображая узоры, которые Дрим оставляет на нем ветряными касаниями. Он представляет их, как обмороженную, покрытую сверкающим при свете инеем, кожу, шершавую и пронзающе ледяную на ощупь. Дрим оставляет на нем вечные раны, омертвевшие клетки, которые вырывающимися из-под кожи светляками будут напоминать об этом дне во снах. Он мог бы вообразить себя принцем из далеких земель: при его коронации его всего исписали величественными знаками, обозначающими силу, острый, изворотливый ум, рассудительность, все те качества, что присущи идеальным правителям, но какие Джордж в себе не имел. Он поддается порыву, тянется за большим, вырываясь из цепких рук, чтобы втянуть Дрима в объятия, снова заключив себя в плен. Дрим удивляется реакции Джорджа, но на кромке сознания понимает, что это — всего лишь исключение, это не войдет в их обыденность, а останется лишь дорогим воспоминанием. Он тешит себя мыслями о том, что он мог бы перекрыть быструю реку болезни Джорджа, но на самом деле перекрытая река лишь станет прудом, цветущим и терпко пахнущим. Его болезнь застоится, скопившись в одной впадине, начнет разрушать сознание стремительнее. Что бы Дрим ни сделал — это не приведет к желаемому результату, но он продолжает верить в собственную удачу и всесильность, продолжает воображать себя подобием бога. Джордж тоже воображает себя богом, огромной статуей, отлитой из серебра, украшенной золотыми прожилками, словно мрамор. Только его воображение ограничивается замкнутой нереальностью, а воображение Дрима распространяется на всех окружающих его людей. Джордж не думает более ни о чем. Все мысли полегли на поле битвы после того, как Дрим прижался к его бледным, чуть подрагивающим от нарастающего возбуждения, губам. Короткий, отдающий скорее чем-то родительским, чем дразнящим и заигрывающим, поцелуй копьём пронзает раскалённый разум. Удивление, смешанное с непониманием ситуации, зверем вгрызается в плоть, но это ощущение почти моментально проходит, потому что, когда Джордж раскрывает глаза, которые он случайно, в порыве неясных чувств, закрыл, он видит лишь то, как Дрим садится в седло и мягким незаметным движением шенкеля высылает коня в рысь, скрываясь за завесой леса. Джордж оглядывает местность. Он снова один. Почти. Лук Дрима все ещё здесь, как и меч Сапнапа. Он проводит по луку рукой, пытаясь отыскать в нем ушедшее от него тепло Дрима, пытаясь узнать, что у того было в мыслях прямо сейчас. Но дерево, испещренное зарубками, образующими замысловатый узор, молчало. И тепла в нем не было никакого. Джордж вешает лук себе на шею, а меч берет в обе руки; ему кажется, что если бы он тащил его лишь одной, то свалился спустя несколько широких шагов. В мыслях роятся шершни; Джордж медленно оглядывает поляну поблизости Киноко, выискивая подходящее место для тайника. Если сейчас он пройдет в королевство вместе с оружием Дрима – он наверняка нарвется на вопросы, на которые не сможет ответить. Он прячет лук в густых зарослях шиповника, оставляя на руках маленькие ранки от шипов. Никто не заметит. Никто никогда не обращает внимание на такие мелочи, кажется ему. Он возвращает меч Сапнапу. Тот смеётся и шутит над тем, как Джорджу удалось утащить его меч, да ещё и не переломиться пополам при этом. Джордж чуть смущённо смеётся, а в глазах плавает страх; невозможно же заметить чужие прикосновения к сверкающей стали, верно? Он не уверен, верно ли. Ему кажется, будто во снах он видел, как прикосновения оставляли яркие цветастые отпечатки. Но на лезвии меча он не видит никаких отпечатков; может, он просто слеп? Ночью он выбирается из Киноко, сильнее кутаясь в своей накидке, желая сохранить так быстро исчезающее тепло своего слабого тела. Он мерными шагами идет к тому месту, в котором оставил лук Дрима, чтобы отнести его к себе. Запрятать в своих вещах, смешать их запахи вместе; Джорджу кажется, что это самые сокровенные и противные мысли в его голове, которые хоть когда-либо там образовывались. Даже мысли о смерти близких друзей не прельщали и отвращали его так сильно, как эти. Он вновь царапает свои руки о шипы, доставая лук и сразу погружаясь в воспоминания. Запах Дрима, вероятно, полностью выветрился с дерева, заменившись запахами леса и земли, но Джорджу отчаянно кажется, что он его слышит всюду, а главный его источник - оружие в руках. Большой клубок, заполненный тайными знаниями и пыльными страницами, прогорклой древней магией, небесным запахом божеств. Он прижимает лук к своей груди, аккуратно садясь на холодную траву. И почему он не может найти силы встать и уйти? Лук погребен в горе вещей Джорджа, старых и новых, любимых и заношенных и тех, что он ни разу не носил. И этот лук - единственное напоминание о Дриме, единственное его присутствие, которое может для себя урвать Джордж, потому что Дрим вновь больше не объявляется, снова оставляет его в одиночестве, наедине с разъедающими мыслями и странным, вытягивающимся с каждым днем, ростком внизу. Как будто внутрь посадили дерево; в конце концов оно пронзит Джорджа, убьет его, уничтожит: они станут единым целым, но все будут видеть лишь дерево. Никто не увидит в его кроне присутствие Джорджа, он навсегда останется лишь потухшим прошлым. Джордж снует между любимым местом и тем, в котором Дрим впервые его поцеловал. Джордж крутит в голове слово «поцелуй», и его руки подрагивают. Ему так хочется испытать это странное мгновение вновь, может, продлить его еще на пару вспышек чарующих эмоций. Но он убеждает себя, что лишь скучал по чьему-то теплу и вниманию, что на самом деле все это – ложные желания, не соответствующие действительности ни на каплю. Но сколько бы он это не твердил, воспоминание занимало его тело лишь больше. В конце концов оно настолько сильно разрослось, что в короткой дреме Джордж увидел то, как они с Дримом целуются. Он не проснулся, словно от кошмара, от этого сна, он только желал его продолжения, и желал столь сильно, что, когда очнулся от краткого помутнения, осознал себя до жути мокрым и грязным. Джордж решает в последний раз посетить любимое место, в надежде встретить там Дрима. Он твердо определяется с тем, что больше никогда сюда не явится с мыслью о том, что хочет увидеть, почувствовать и вдохнуть его запах. К его страху, именно в этот день Дрим объявляется вновь. Он пешком медленно проходится по лесу, и Джордж замечает его крепкую фигуру, твердо ступающую на землю. Его дыхание замирает, он вытягивается струной в непонимании – это лишь видение, вызванное жаждой, или шутка сознания в очередном сне? Он даже не рассматривает того варианта, что это может быть действительно Дрим, а потому, весь в переполняющем напряжении, срывается с места большими шагами, почти перепрыгивая расстояние между ними. Он бросается на Дрима, сваливая того на землю с глухим ударом, и нависает над ним, словно воробей заглядывает в лицо огромному зверю, сидя у него на вытянутой морде. — Вижу, ты очень сильно скучал, – Дрим облизывает нижнюю губу, и Джордж повторяет за ним, не задумываясь. — Нет, я думал, что ты ненастоящий. — Настолько сильно скучал, что начал сходить с ума... – Дрим смеется, щурит глаза; он вновь без маски, и этот факт раздражает Джорджа безумно. — Совсем не смешно! Ты вновь оставил меня одного! — Да. Дела... Много дел. Времени нет, прости. Джордж сжимает жесткую зеленую ткань накидки Дрима, сводя брови; его лоб покрывается волнами-морщинами, а лицо сводит в злобной гримасе. Что-то трясется внутри. Землетрясение сокрушает известковые горы. — Нет... Времени? На то, чтобы встретиться со мной хотя бы на пару минут? Я думал... Я думал, ты хотел, чтобы все стало так, как раньше! Думал, что ты хотел быть постоянно со мной вновь, как это было тогда, до всего этого. Но ты... Чего ты хотел? Я совсем не понимаю тебя. Я думал тогда, когда предугадал тебя, наконец, что понял, что ты такой же, как и был, и совсем не изменился, но ты совершенно, совершенно другой, настолько другой, что я даже вообразить не могу, не могу, я... Дрим грубо хватает Джорджа за плечи, сжимая до хруста. Джордж ойкает, прикусывая язык - соленый железный вкус заполняет рот, и он отвлекает его от того, что его сбрасывают вниз, прижимая к земле. В мутном зеленом взгляде Дрима нет ни жалости, ни того тепла, которого Джордж так жаждал. Он видит лишь взгляд хищника. К добыче примитивные звери не могут испытывать привязанность. Джордж просто ошибся. — Заткнись, – выдыхает Дрим в лицо. — Конечно, как раньше ничего уже не будет. Я прихожу к тебе и буду приходить, но только тогда, когда захочу этого сам. И когда будет на это время. Ты понял меня? И прекращай вести себя так, словно на свете ты один имеешь значение. В нынешнем мире ты вообще никто, – Джордж сглатывает слова, с задержкой кивая и недоуменно тараща глаза. — Надеюсь, ты действительно все понял. Дрим гладит его по волосам, потом переходит ниже, проводя пальцами по ледяной щеке и оглаживая подбородок. Он делает это так медленно, что Джордж забывает о сильной боли в плечах и забывает о том, что только что произошло, отдаваясь мгновению вновь. Дрим шумно вздыхает, отпуская Джорджа и отряхиваясь. Джордж сидит на земле с раскрытым ртом, вглядываясь в спину Дрима, представляя, что это – лишь очередной сюжет из его снов, и сейчас он закроет глаза, погрузится в вязкое забвение и окажется в своей постели, в родном Киноко. И после он вновь пойдет на их тайное место, где не встретит Дрима. Он будет лелеять сладостное чувство внутри, предвкушая их встречу, которая обязательно принесет ему лишь радость, которая вернет в его тело тепло, вырвет из бесконечного цикла череды дней. Он не будет думать о том, что для Дрима все это – лишь отвлечение от стресса. Не будет думать о том, что он лишь развлечение для него. И, конечно, ни разу не задумается о том, что как только птичка привяжется к тигру, подумает, что они вновь близкие, то тигр тут же сомкнет пасть на ее шее. Джордж сидит на подоконнике в своей комнате, вглядываясь в ночной Киноко. Он думает о том, что его странные мысли при встрече с Дримом вызваны лишь шоком. Сейчас он понимает, что выдумал сущую глупость. Как раньше не будет. Не должно было быть никогда. Его ничто не держит здесь. И он бы обязательно ушел, только вот запер дверь и выкинул ключ. Джордж полной грудью вдыхает колкий, напоминающий дым от сухой травы, запах ночи, и решает, что если реальность не хочет отпускать его, то он сможет изобрести новый ключ сам. Ему всего лишь нужно вспомнить. Отрыть то, что погребено за трупами воспоминаний реальности, разгрести завалы мыльного текста, разливающегося по буквам, твердо впечатанным в землю. От этого мыла они пузырятся, грязной радугой расходятся в стороны, становятся нечитаемыми. Бесполезными. Даже если он не сможет их прочесть, исцелить, он сможет что-нибудь придумать. Джордж устал. Пора прерывать цикл дней.