Цикл.

Джордж, стоя посреди коридора своего замка, вяз в раздумьях о том, что же теперь делать. Пустые прохладные коридоры не могли поведать ему правильный путь. Мягкий свет огня лизал стены, подсвечивал черные глаза Джорджа, играясь во тьме его радужки яркими вспышками. Мысли Джорджа были спутанным колючим клубком, внутри которого в одиноком заключении лежало что-то блестящее и манящее. Как только он смог распутать клубок, превозмогая боль, обливаясь потом и терзающими слезами, он притронулся к склянке, внутри которой дымчатыми узорами вырисовывались буквы. Он думал, в отчаянии и лёгком помутнении, что это — ответы на все-все его вопросы, и разбил склянку взмахом руки. Стекольный звон пробрал до костей. Дым развеялся по ветру. Огонь факелов потух, и коридоры медленно облепила тьма.

***

Стоя на своей кровати, ногами проваливаясь в мягкие перина, он думает о том, насколько же бесполезно просить у кого-либо помощи. Никто и никогда бы не согласился ему помочь просто так, потратив свои силы и не получив никакой выгоды. Его желание странное и безрассудное в глазах других. Даже когда он сам произносит его вслух, ему начинает казаться, что оно звучит как-то не так: неправильно и криво, изломано, словно оно исчерчено до дыр лохматыми насыщенно-черными линиями. — Хочу уснуть навсегда. Его голос тонет в тишине, давится ею, чувствует, как рвет лёгкие от давления. Его голос дрожит от того, что весь разум ходит ходуном, широкими копытами сотрясая тело. Он пытается сплести свои гнилые мысли, поросшие трутовиками, в единый узор, но не может — все рассыпается в зловонную труху, отовсюду лезут шуршащие лапками и хитиновыми спинками жуки. В его мыслях нет истины. Все они поражены его болезнью. Каждое воспоминание, каждая яркая картинка из прошлого, запыленные лица старых знакомых — все ложно. И если до истины нельзя докопаться с помощью своего мозга, а помощь от людей бесполезна — нужно идти на риск. И Джордж решает рискнуть. Джордж решает довериться себе, ввериться в руки болезни, утопнуть в ней, слиться с нею, стать не единым целым, а всего лишь ее частью. Джордж долго раздумывал над тем, какое воспоминание наиболее здорово, какое растение существует в действительности, а какое является надуманным аналогом чего-то реального. Проломав голову весь день и всю ночь, смертельно вымотавшись, Джордж пришел к неутешительным выводам: он не знает. Он ничего не знает. В бесконечных размышлениях он больше не видел смысла. Он смог выписать для себя названия пары трав, которые были плотно связаны с воспоминаниями о снах, и которые он видел на страницах ботанического справочника. Справочник он благополучно стащил из библиотеки Карла, перевернув всю книжную полку и невпопад, сильно спеша, расставив книги обратно. Он решил смешать все эти травы в единый настой. Смерть — это ведь тоже почти сон. За поисками он провел весь следующий день. Он до ломающей боли в суставах устал, ещё сильнее, чем тогда, когда работал лишь мозгом. Джордж всегда поражался тому, как легко чувствует себя тело во сне, и как тяжело ему здесь — в реальной жизни, когда все вокруг давит и все вокруг может навредить. Он оставался целым и полным сил, когда взбирался на невообразимые по своему величию и высоте горы в своих снах, когда укрощал огромных тварей, в сотню раз выше и шире него самого. Во сне ничто не могло ранить, во сне он никогда не чувствовал усталость, во сне в нем всегда был целый аккумулятор энергии с бесконечной ёмкостью. В жизни же каждая вещь несла опасность. Чем ближе Джордж был к цели, тем сильнее ему казалось, что он выбрал верные воспоминания. Он выдумывал новые подробности и нюансы рецепта, считая себя самым ученым и опытным алхимиком, вновь забываясь в своих мечтах. Он следовал им, всецело себе доверившись, хотя не должен был. Знание о том, что доверять себе ни в коем случае нельзя, он запихнул в ступку и растолок в порошок. Он гордился собой, гордился столь сильно, что сам был себе поражен. Ему казалось, что он никогда не был так горд собой. Может, только в те давние времена, о которых было неприятно вспоминать, но о которых думалось регулярно. Правда, Джордж совсем не уверен в подлинности того, что помнит. Может, и это все — выдумка. Мутная настойка в прозрачном, заляпанном серыми не отмывающимися пятнами стакане стоит перед Джорджем. В пузырях, стремящихся кверху, он видит ее глаза, в пятнах — несколько конечностей разной ширины и длины. Огромный глазастый жук, заполненный кислотой. Пора бы раздавить его и испить крови, закончить древний ритуал посвящения, возвыситься до новых возможностей, открыть для себя фолианты знаний. Наконец, вернуться домой. Дрожащей рукой он грубо хватает стакан и быстро подносит его ко рту, расплескивая муть и пачкая ею пол и руку с локтем. Он быстрыми глотками пьет горькую отвратительную жидкость. Она густая и липнет к горлу, вяжет рот, словно мелкие паучки сплели целый город из паутины, жжет грудь и гортань беспощадным пламенем, будто Джордж только что испил лавы. Никакого эффекта не было. Джордж пугается, ему становится ещё жарче, чем было ранее, он отступает на пару шагов назад и, спотыкаясь, падает в постель, лицом зарываясь в колючее одеяло. Ему хочется реветь так сильно, что он не может себя сдержать и поддается этому порыву. Обессиленный от адской, по его мнению, работы, он лежит в постели, ощущая во рту неприятный, чуть сладковатый, привкус соплей, смешанный с горклостью травяного настоя. Он прикрывает уставшие глаза, а когда открывает — весь мир заворачивается в петлю и рябит. Весь мир распадается на свои мономеры, рушится на глазах, пытается утянуть Джорджа за собой, но он крепко держится за одеяло. Его шатает влево-вправо, как неваляшку, и большой ком рвотной массы подступает к горлу, но он, приложив для этого все усилия, сглатывает его, сплевывая пожелтевшие от желчи слюни на покрывало, случайно размазывая их ладонью. Он слезает с постели и ощущает, что его ноги, по какой-то причине, превратились в две зелёные молодые ветки. Они гнутся во все стороны и не дают ему стоять ровно. Петля змеёй ползет к нему, шипит и искрится; в своей голове Джордж отпрыгивает от нее, но на самом деле он лишь падает на колени, будучи не в силах совладать с одолевающей его слабостью, и змея хватает его за изгиб локтя, утаскивая в свой дом. По спиралевидным проходам она с неизменной скоростью ползет и волочит Джорджа за собой. Он не рыпается, не кричит и не плачет, он осматривает губчатые стены коридоров и внюхивается в запах. Запах Киноко. Запах Сапнапа и Карла. Запах Дрима. Запах цветущей воды. Запах Лас-Невадас и Квакити. Все запахи, что он помнил, и все, что он пытался изменить в своей памяти. Каждый из них отдается тоской внутри, взрывает клетки его нейронов на яркие искры, пахнущие порохом. Коридоры не кончаются. Они бесконечные. Бесконечно петляют, бесконечно закручиваются и путают сознание. В них нет места Джорджу. Все дыры в стенах заполнены чьими-то запахами, но ни одной свободной дыры нет. Ни одной нет для Джорджа. Он здесь лишний. Ему нет здесь места. Ему нужно отсюда бежать. Он с силой притягивает свою руку к себе, и змея разрывается на две части с истошным криком. От него внутри все покрывается колкой изморозью и тревога в крепких лапах сжимает мягкие легкие. Он плечом толкает губчатую стену, и под давлением она проламывается с тихим шуршанием и треском, выпуская его. Джордж падает вниз, смотря на то, как силуэты, внезапно образовавшиеся из крошки губчатых стен, падают за ним. Все они кажутся ему знакомыми, но ни одного он не может назвать по имени. Он сталкивается с твердым полом, а силуэты разбиваются о него на полупрозрачные капли. Джордж трогает их, собирает в ладони, наблюдая за тем, как смешно они перекатываются и сливаются воедино, а потом испивает их жадными глотками, впитывая в себя что-то, что когда-то принадлежало ему. Внутри зарождается бутон. Обдуваемый ветрами близких запахов и политый живительной влагой прошлого, он раздувается все сильнее, скапливая в своих лепестках цвета. Он набухает все больше и больше, пока не взрывается бесшумно, раскрываясь; мягкие лепестки щекочут внутренности, заставляя испытывать странное чувство волнения и предвкушения, желудок урчит, жар от корней цветка распространяется вниз ударной волной. Джордж рычит, яростно хватаясь руками за живот. Голыми руками он рвет на себе кожу, обнажая мясо и органы, пачкаясь в темной крови, хлебая железный сладко-кислый запах, он лезет рукой все глубже в надежде вынуть оттуда злополучный бутон. Он закатывает глаза и корчит в страшных гримасах лицо, скулы сводит от неестественного выражения. Руки его все глубже, щупают органы нежно и бережно; кишки крупной лапшой валятся вниз, сверкая от влаги. Весь пах и ноги залило кровью, в голове мутно и туманно, боли почти нет, лишь грубая, настойчивая резь и жар, всепоглощающий жар, невозможный жар. Наконец, он нащупывает то, что искал, и рывком вынимает его, давясь пеной во рту. Кажется, вместе с бутоном вырвал и селезёнку. Мерзкий бутон, отвратительный цветок, ядовитое растение. Эта тварь заставляет его чувствовать все эти бесполезные, рудиментарные вещи. Джордж топчет его ногами, смотря на то, как кишки весело мотаются туда-сюда, с каждым разом обнажаясь сильнее. Восходящая, нисходящая, двенадцатиперстная, поперечная… Обо всем этом он когда-то читал и когда-то забыл, но сейчас воспоминания пробиваются сквозь скорлупу яиц. Пена изо рта течет вниз, пачкая теплом шею и грудь. Зато теперь свободен. Вместе со всей своей сутью, воспоминаниями и мыслями. От боли все пространство плывет, надувается крупными пузырями и лопается с тихим хлопком. Сил держаться на ногах нет. В голове желваком бьётся желание исчезнуть, раствориться, как сахар в кипятке. Что угодно сделать, только бы унять эту тянущую книзу, сковывающую разум и все конечности боль. Что угодно, только бы избавиться от вздувшейся противными пузырями реальности. Сквозь дыры от пузырей медленно проходит нечто, имеющее человеческие формы, но не имеющее лица. Оно застывает на месте, утопая в мягком полу. От крови, сочившейся из тела Джорджа, земля гнила, слеживалась в вонючие комья и образовывала глубокие ямы, на дне которых маленькими зеркальными лужицами покоился зелено-желтый гной. Нечто натужно дышит, раздувая свою грудь, образуя из нее эллипс, а потом выдыхает через дыру в шее со свистом. Оно наклоняется к Джорджу, искривленной темной лапой трогает его тело, оглаживает огромную рану, бережно и с трепетом складывая кишки в брюшную полость, вытирает слюни с пеной у рта и нежно треплет волосы, взлохмачивая послушно лежавшие вихры, приглаженные потом. Смертельная рана быстро затягивается, и Джордж облегчённо выдыхает, приходя в себя. Пространство вокруг больше не пузырится и не лопается, не обнажает свои изъяны в дырах. Боль упорхнула перелетной птицей от него. Он не обращает какое-то время внимания на нечто, но когда оно вновь подаёт признаки жизни, он с животным испугом пытается отскочить как можно дальше, но нечто крепко держит его, так крепко, что кости, кажется, трещат в крике о помощи. Джордж бьётся в его хватке и кричит, превозмогая боль в горле, но нечто становится лишь ближе. Дырой в шее оно любуется на искаженное страхом лицо Джорджа, руками оно заботливо мнет его слабое беззащитное тело, оставляя на нем маслянистые разводы. Джорджу противно, и отвращение заполняет его до самых краев. В конце концов нечто становится столь близко Джорджу, что они сливаются воедино с приглушённым шипением. Джордж распахивает глаза, отросшими ногтями скребёт кожу до красных мелких пятнышек, быстро и тяжело дышит. Все плывет, но он вновь в обычном мире. Джордж не знает, спал ли он; по ощущениям — нет. Все болит, желудок крутит, словно его внутренности поместили в небольшую бетономешалку. Хочется раскрыть рот и избавиться от всей желчи, скопившейся внутри. Джордж пытается дышать, но по его груди ползут горящие ящеры, опаляют его кожу нагретыми тонкими лапками, хвостами, как кистями, рисуют на нем. В попытке избавиться от жара он лезет на подоконник, сдирая кожу с колена из-за того, что все его движения резкие, нескоординированные, похожие на детские, когда ребенок только учится управляться с собственными конечностями. Он дёргает щеколду и распахивает окно. Прохладный воздух бьёт по лицу, сбивает всех ящеров с груди, оставляет взамен лишь холодное касание. А в голове опять какие-то бредни, какие-то тернии, петли, спирали, кривые линии, силуэты, запахи, дыры в стенах, дыры повсюду, вода, боль, кровь. Все смешивается воедино, все разрывает и дробит кости, и даже воздух не спасает совершенно никак. Джордж рвет глотку, содрогается в странном приступе. — ДРИМ! Но никто не отвечает. — ДРИМ! В Киноко нет никакого Дрима. Никогда не было. — Дрим! Голос чахнет, затихая. Никто не ответит — это было очевидно. Очевидно до боли и до потрясения. До очередной истерики, на которую уже нет сил. Джордж хочет свалиться вниз с подоконника, но лишь сползает с него на пол своей комнаты, а потом дёргается на скрип двери, чтобы взглядом мазнуть по тому, кого звал так натужно, кого именно сейчас хотел увидеть, в ком он нуждался всегда, всю жизнь, и только сейчас смог признать. Через боль, расставание и воссоединение. Джордж кидается на него, заключает в объятия, даже не думает о том, насколько это неправильно. От Джорджа воняет рвотой и потом, от Дрима — ничем. Джорджу кажется это странным. Кажется, что у Дрима есть только запах того, что он делал недавно, чего касался только что. От него слабо веет запахом чернил, но того родного запаха тайных знаний нет. — Я так скучал, я так боюсь ежедневно, что наша последняя встреча — действительно последняя, я так боюсь, что даже в голове теперь называю ее не последней, а крайней. Снова тошнит; вкус желчи связывает язык в узел. Хочется выплевать все густой слюной на пол, но это так некультурно, неправильно, когда Дрим рядом. Дрим, почему-то, тащит его из комнаты в коридор. Джордж не понимает, зачем: Карл ведь может их увидеть. — Знаешь, я так боюсь одиночества. Я не хочу быть в этом мире, потому что я в нём всегда одинок. Мне нет места. Мое место занято. Или, может, его никогда не было. Мне страшно. Но, знаешь, кажется, я вижу свое место с тобой… Джордж задыхается от эмоций, пока Дрим осматривает его лицо, оттягивает веки и щупает артерию на шее. Он не совсем понимает, почему Дрим молчит, почему выражение на его лице никак не меняется, почему оно застыло, как барельеф. Почему оно такое плоское, ненастоящее, не то. — Только ты. Ты не видишь меня рядом. Ты видел тогда, когда нас было трое. Потом мое место занял другой. Другие. Мест стало больше, но для меня так и не нашлось. И в мире тоже. Везде. Даже в гребаном цикле настоящего не нашлось мне места. Ему хочется закрыть глаза, непреодолимо хочется. Усталость свалилась на Джорджа тоннами кирпичей. Усталость не даёт продолжать говорить, но он, прикусывая щеку до крови, пытается себя отрезвить. Выходит слабо. — Я все понял. Ни на что больше не хватает сил. Карл монотонно обращается к Сапнапу, рассказывая обо всем, что произошло накануне. Карл был разочарован, но разочарование он придушил, сложив его труп к трупам остальных эмоций. Жаль, что эти мертвецы иногда восстают. Сапнап внимательно слушает, вздыхая. Он не знает, что сказать, считает, что главное — это то, что Джордж жив, что он сам себя спас этим зовом. Сапнап ненавидит Дрима до неконтролируемой ярости, до огромного прилива адреналина, но он не может отрицать того, как важен Дрим для его друга. Ему хочется едко высказать все, что он думает, но он молчит. Молчит, даже если Джордж все равно не услышит его слова. Потому что ему кажется, где-то на самом дне бездны его мыслей, что они втроем могли бы когда-нибудь воссоединиться вновь. Даже если так много событий теперь их разделяют. Иногда Сапнапу кажется, что событий, их объединяющих, все-таки больше. Сапнап в полной мере не понимает того, что творится с Джорджем. Он никогда не понимал. Всегда был далёк от этого всего. И он не понимал практически ничего из речи Джорджа, которую ему пересказал Карл. Не потому, что ему не хотелось вдумываться, скорее потому, что для него всегда было место, он всегда был важной частью истории. Если вынуть его — обвалится вся башня. Если вынуть Джорджа... Кажется, что не изменится ничего. — А что «все» он понял? — Он просто открыл для себя выход. Выход в том, чтобы сбежать. Он не будет пытаться искать место, понимаешь? Он просто сбежит. — Опять, туда? — Туда, где, по его мнению, находится его место. Во снах. Только там. Я хотел его спасти, потом, когда понял, что это невозможно, пытался поддержать его странный образ жизни. Когда он внезапно начал поправляться — обрадовался безумно… Пока не понял, что это была вовсе не поправка. Ты же знаешь, что многие больные перед смертью внезапно начинают себя чувствовать лучше? Джордж понял весь смысл того бреда, что увидел. Он осознал, что отравление и помутнение сознания не были его ошибкой, они были его спасением, абсолютно правильным шагом. Он понял каждый барьер, загромоздивший его дорогу домой. Он их все записал на небольшом клочке бумаги, чтобы носить в кармане и не забывать, что нужно делать дальше. Всего барьеров было шесть: одиночество, чувства, собственное место, Дрим, прошлое и цикл. От первого и третьего он уже избавился, осталось ещё четыре.