Цикл.

Прошлое присутствует в каждом объекте, не важно — материальном или нет, живом или неживом. Прошлое затрагивает каждого и зарождается внутри чего угодно, когда «что угодно» приобретает статус существующего. Единороги не существовали, но внутри них Прошлое тоже живет. Статус существующего — это нечто большее, чем сам факт существования. У Прошлого нет устоявшегося вида даже в голове у Джорджа; привыкший выражать свои мысли и чувства сквозь образы, привыкший заключать воспоминания в клетки выдуманных картин, он не мог смириться с тем, что Прошлое меняло облик не только каждый день, но и каждый час. Сначала Прошлое было для него шипящей искривленной фигурой, дерганной, но смиренно стоящей всегда где-то рядом, словно отброшенная тень, потом оно стало плюшевой игрушкой, остриженной с проплешинами и с оторванной, висящей на истонченных черных нитях, лапой, а после всех преобразований Прошлое вовсе теряло всякий облик, становясь неосязаемым и неосознаваемым. Прошлое было всесильно. Оно становилось во главе чего угодно, стоило ему появиться на периферии сознания, оно влияло на все: оно сжигало листы планов без толики жалости, оно насмехалось и как-то незаметно щурилось, скалилось, будто что-то замышляло, но никогда не претворяло свои задумки в жизнь. Джордж не знал, как бороться с чем-то таким. Пытаясь осмыслить Прошлое, чтобы подобрать правильную стратегию борьбы, он лишь утыкался в осознание того, что Прошлого вовсе нет. Прошлое существовало как факт, но на деле его уже нет — никогда не было. То, что перешло грань между моментом «сейчас» и «тогда», пропадало в потоке времени. Джордж мог повлиять на будущее, но на прошлое он повлиять не мог никак. Даже если бы Джордж обладал способностью путешествовать во времени, он мог влиять лишь на будущее, потому что тогда прошлое, в которое он способен был перенестись, становилось для него нынешним, и все дальнейшее влияние меняло бы то, что будет «потом» — в будущем. Когда Прошлое заглатывало что-либо — оно переставало быть, оно распадалось в желудке Прошлого на камни воспоминаний и неподвижно оставалось лежать. Если о камне забывали — он переходил в пограничную форму, острую и нестабильную; он в своем последнем припадке, словно в странном танце, бился в попытках остаться, в попытках закрепиться — уцепиться. Цепляясь за что-то, камень закреплял за собой определенное действие, выводящее его на время из пограничной формы в свою прошлую. Так воспоминание становилось болезнью. Так камень превращался в опухоль. Так Прошлое примеряло амплуа палача. Когда определенное действие происходило, камень дергался, начинал биться вторым сердцем, восстанавливая свой прежний вид, чтобы в конце концов неподвижно замереть, впитав в себя весь тяжкий вес воспоминания. Он переключал все внимание на себя и не давал и шанса отвлечься. Камень становился воплощением Прошлого, а не его остатком. Внутри Джорджа — огромные склоны из камней с выщербленными дырами-жилищами, с перекошенным небом над горными пиками. Внутри Джорджа столько Прошлого, что все его мясо, вся его суть пропиталась им. В этом он не особенный — каждый знакомый ему человек воняет Прошлым, и этот запах не перекрыть ни кислым потом, ни самодельными духами, ни смрадом болезни. Прошлое не выветривается — его запах может ослабнуть, но он никогда не пропадает навечно. Камни не могут гнить — они крошатся. И склоны Джорджа крошились тоже, заваливая жилища, убивая поселенцев, вправляя небо в правильное положение, стачивая пики в серую пыль. Стоило Джорджу задуматься о том, почему Прошлого внутри него так много, что к этому привело, как он позволил ему — и камни начинали крошиться сильнее. Но даже идя в обратную сторону истории, он понимал, что в его пути не было ничего интересного, его путь был закономерен и прост. Он был очерчен ровной линией, стремящейся за горизонт, а потом линия померкла, и на ее месте появились камни — новые люди. Новые люди, сожравшие его идиллию, заставившие его Прошлое стать не просто обычным жителем, а настоящим тираном-правителем. Джордж не был готов к тому, что их разъединят. Джордж не был готов к тому, что для Дрима он затеряется среди новых силуэтов. Он думал, что посреди их идеального мира не будет больше никого, кого он сможет назвать человеком, но силуэты внезапно обросли плотью. Обросли плотью — и стали важнее. Приоритетнее. Джордж же занял отвратительное место силуэта. Так внутри него появился первый камень. И чем чаще силуэты становились людьми, тем больше камней появлялось. Он их не видел — не хотел замечать, — но он не мог опровергнуть то, что они тянули его вниз, что они разрушали его разум, что они становились для него важнее Дрима. Камни заменили его. В мире снов — в мире камней — не существовало силуэтов. Не существовало и людей, помимо Джорджа. Он был особенным, он был всем, он был королем Камней — их ткачом. Уродливое Прошлое разинуло беззубую пасть, распростерло руки в приветственном, каком-то сочувственном и понимающем жесте, и Джордж принял его милость, перенял его суть. Джордж — это Прошлое. Особенное. Другое. Джордж не мог представить его, потому что не мог полностью представить и себя. Он не понимал себя до конца (хотя думал наоборот) и не принимал себя полностью, он не осознавал окружающих и свою личность, он вжился в роль силуэта, потому что так было удобнее, потому что так твердило Прошлое. Он принял все свои камни, вместо того, чтобы принять себя, и забыл про ровную линию, стремящуюся за горизонт, потому что она просто больше не вписывалась, потому что стала лишней. Они были похожи с Дримом в своих мыслях. Дрим тоже делил всех на людей и силуэты, только если для Джорджа силуэтами были те, кто не был ему важен, то для Дрима силуэтами становились те, кто не мог его одолеть, кто не мог возвыситься над ним — интеллектуально или физически. Дрим тоже серьезно болел прошлым, серьезнее, чем многие, и Дрим тоже принял его милость. Но, в отличие от Джорджа, в реальности он не пытался быть силуэтом, он пытался быть чем-то большим, чем человек, пытался нарастить на себе второй мясной слой и показать всем, что вот — он стал первым, кто преодолел неоспоримый закон, он первый, кто вышел из бинарной системы силуэт-человек. Он возвысился — стал третьим типом, сломал систему; он не просто стал Прошлым, он Прошлое сожрал и встал на его место. Но это пошатнуло его разум, потому что он был не там, где человеку дозволено было находиться. Он поплатился за свою самоуверенность. Дрим нарушил правила Прошлого, и Прошлое собрало с него дань. Оно выпотрошило его, перекроило на свой изощренный вкус и выбросило в морскую пучину неизведанных далей. Пытаясь заново научиться мыслить, пытаясь выдрать части себя из сплетений соленых волн, он окончательно потерялся. Он больше не видел разницы между собой нынешним и между собой предыдущим; Дрим подумал, что он всегда был именно таким, что это не чье-то пагубное влияние, не симптомы болезни. И поэтому Джордж не мог узнать в нем того самого Дрима, своего Дрима, он мог лишь ошибочно предположить, что в этом подобии осталось хоть что-то, близкое ему. Но болезнь — Прошлое — уже успело разрушить каждую клетку в нем и заменить на свои копии. Может быть, если бы Джордж успел, он смог бы спасти его — выступить донором, отдать собственную часть ему и дать Дриму шанс преодолеть болезнь. Но он не успел: заключение, разделившее мир Дрима на два сланцевых куска и позволившее болезни распространяться в нем стремительнее и свободнее, помешало. Помешало и то, что Джордж предпочел скрыться, предпочел жить в другом мире, потому что ему было невыносимо страшно бороться, потому что он не знал, как, и знать не хотел. В этой борьбе они проиграли оба. В этой борьбе Джордж осознал то, что Прошлое не было барьером. Прошлое было его всем. Прошлое надо было не бояться, не пытаться преодолеть — его надо было принять.

***

Джордж лежит на постели в своей комнате, погруженной в блаженный хаос. Его длинные ленточные мысли все тянулись, не зная о том, что в диких землях у каждой вещи имеется свой конец. Когда Джордж приходит к главному выводу, он ожидает почувствовать радость от того, что он сумел все распутать, злость, потому что он все-таки проиграл, и грусть — из-за ошибочных мыслей. Но он не чувствует ничего, и его лицо выражает все то же ничего — абсолютное статичное спокойствие, как будто он — просто фотография, замерший момент. В эту ночь Джордж спит настолько спокойно, что Карлу кажется, будто он скончался во сне.