Цикл.

Сколько он себя помнил — Дрим всегда был рядом. Он следовал за ним бесконечной нитью, оплетающей ноги, он был навязчивой песней, въевшейся в мозг столь основательно, что даже после пробуждения первой его мыслью были строчки из песни (и, по какой-то причине, песня эта никогда не надоедала). Он не был его другом, не был его недостающей частью — он просто был его всем. Без Дрима Джордж — обычный, привычный Джордж — просто не существовал. Стоило изъять из его личности, из его истории Дрима — и история пропадала. Его личность распадалась на оторванные от стебля лепестки; их нельзя было даже склеить — они неизбежно увядали. Джордж был выстроен им, взрощен им, как щенок, мать которого пала при родах, и он ни разу не был против этого даже в мимолетных мыслях, пока Дрим был рядом, пока он продолжал одаривать его вниманием и все сильнее опутывал его своими нитями. Только когда Дрим решил все нити разорвать и сжечь их лохматые обрубки — Джордж не понял, зачем все эти года Дрим тратил свое время на него, если, как оказалось, ему было абсолютно не принципиально, кого заманивать в свой клубок. Если, как оказалось, Джордж не был таким уж особенным; он был не более, чем пробой пера — простым черновым наброском, за которым никогда не последовала бы полноценная картина. Он был не более, чем «первым». «Первые» всегда запоминаются, но никогда не остаются с тобой навсегда, никогда не становятся самыми любимыми. Джордж не вытерпел — сам позволил пламени сжечь все, что связывало их, все нити, что не успел Дрим изничтожить. Джордж не вытерпел, вновь совершил ошибку — он всегда забывал о последствиях. Преодолевая барьеры, Джордж неизменно натыкался на Дрима в каждом из них. Пепел нитей по ветру мыслей расстелился в каждом уголке Джорджа, и теперь ему предстояло от него избавиться. Ему просто нужно было выгнать тигра из его привычных угодий. Джордж, как приманка, ходил по лесу часами. Но Дрим словно читал его мысли, его потаённое волнение и предвкушение, и не приходил — даже не подавал какой-либо знак о том, что знает, что его ждут. Джорджу казалось, что Дрим исчез; он даже подумал о том, что он мог умереть, но быстро отмел эту мысль. Разве такие, как Дрим, могли умереть без огромной огласки? Разве Джордж недостаточно вклинился в цикл будней, недостаточно мимикрировал под силуэт? Разве он уже успел так сильно отдалиться, пока избавлялся от барьеров, что пропустил последние новости? Нет, он точно не мог. Просто Дрим знает его намерения и видит его насквозь. Просто потому что Джордж — творение Дрима, и обычно от своих экспериментов творцы предпочитают избавляться сами, а не ждать, пока эксперимент изничтожит сам себя в руках критиков и недовольных потребителей. Поэтому Джорджу приходится часами слоняться между колоннами деревьев, поэтому Джорджу приходится мутным взглядом вглядываться в облака и в траву, пытаясь разглядеть там хотя бы намек на отпечаток подошвы ботинок Дрима или след от копыта без подковы. Сапнап ковал всех лошадей в Киноко. Дрим не признавал подковы и был за абсолютный минимализм в амуниции своего скакуна. И поэтому Джорджу, в конце концов, приходится смириться с тем, что ему остается только ждать, не предпринимая абсолютно ничего. Он решает ждать на одном месте: почему-то это кажется ему правильным, кажется тем, чего бы от него хотел Дрим. Он остается на их самом первом месте, его одиночество скрашивает дерево. И он оказывается прав; он случайным образом тычет по кнопкам и угадывает пароль. Дрим только этого и ждал — он специально мучил свое творение томительным ожиданием, чтобы оно выбилось из сил, замерло, чтобы не сопротивлялось, чтобы стало стабильным. Дрим появляется в поле зрения Джорджа, и у него сбивается сердечный ритм вместе с дыханием. Воздух становится колючим и густым, похожим на свежую смолу, стекающую со ствола дерева с ободранной корой, а стук перемалывает любой звук, подбирающийся к нему близко. Ничего не слышно, кроме шума потоков крови по сосудам и глухого тук-тук-тук. Дрим ничего не делает, лишь расслаблено стоит и смотрит куда-то сквозь; сквозь ствол дерева, на которое облокотился Джордж, сквозь самого Джорджа — сквозь целую реальность. Он без лошади — это первое, что замечает Джордж, помимо того, что ему теперь жутко некомфортно. Страх. Это все недобитый страх. — Ты ведь тратил свое время, слоняясь по лесу, лишь по одной причине. Ты ведь просто хотел попрощаться — именно со мной. Как будто смиренно сказанное «прощай — навсегда» действительно что-то изменит в тебе или во мне. Дрим не здоровается, его взгляд не проясняется. Джордж нервно сглатывает и поднимается с земли. Отряхивается, замечает, что руки его отвратительно дрожат, но отводит взгляд и натужно выдыхает, пытаясь выдавить из себя все остатки воздуха, переломать себе ребра и разорвать диафрагму. Что угодно, только бы успокоиться и унять дрожь. Слова Дрима лезут в голову, лезут в глотку, ползут по телу, корябают кожу и щиплют глаза. Слова Дрима его разъедают, прожигают и изничтожают; он не сказал ничего особенного, ничего, чего бы Джордж не ожидал от него услышать, но почему-то каждое его слово все равно становилось особенным. Оно зарождалось звуком, долетало до его ушей и приобретало статус ценного. Слишком ценного. Настолько, что Джордж не смог бы его оценить даже словом «бесценно». — Как будто действительно думаешь, что смог бы забыть, оторвать, отделаться от меня. Даже после моей смерти, Джордж, я все равно буду твоей частью. Дрим уверен в каждом своем слове. Так уверен, что у Джорджа кругом идут мысли: они кружат в хороводе, сцепили свои руки плотно, их кожа срослась. Джордж всегда хотел быть уверенным. Уверенным во всем. Как Дрим. — Да. Я знаю. Я теперь знаю, что не со всем надо бороться. С чем-то надо просто смириться. Что-то надо просто принять. Джордж задыхается в страхе, он нервно сжимает ткань штанов одной рукой, а другой тянет себя за волосы, пытаясь прийти в чувство. Его голос не дрожит — он ровный, гладкий и чистый, как новый лист бумаги, взятый из пачки. Джордж слышит свой голос и свои слова, и его переполняет уверенность. Не уверенность Дрима — своя собственная. Не ровня ему; Джордж не ровня Дриму. — Ты надеялся, что я не осознаю. Что я замру в своей борьбе. Замкнусь в ней. Что я зациклюсь и не найду выхода… Так и было. Так и должно было быть. Это идеальный план — так бы я был привязан к тебе вечно. Но я понял, что, знаешь, смирение — это не аналог поражения. Дрим смотрит и почти не моргает. Джорджу кажется, что он его даже не слушает. Не вникает. Что ему плевать на то, что его птичка вот-вот проклюет в цикле дыру. — Я смирился, я принял то, что ты — моя часть. Я преодолел Радость, Удивление, Отвращение, Злость и Грусть. Я принял свое Прошлое. И лишь ты, лишь мой Страх перед тобой, перед тем, что я связан с тобой, неизменно оставался и сопровождал меня. Ты был везде. Всюду. Всегда на шаг впереди. Не только меня. Всей реальности. Этой реальности. А она не моя. И я… Я тоже не твой. Дрим смотрит вверх. Дрим пытается отдать все свои эмоции небу, стать беспристрастным, быть непробиваемым. Джордж медленно успокаивается. Он слышит стук, но теперь это не его сердцебиение — это клюв птицы, стучащей по ребрам цикла. — Ты был моей болью, был моим спасением, был моим всем. Ты был моим временем, моим прошлым, моим возможным будущем. Ты был моей водой. Без воды невозможна жизнь. — И ты все равно хочешь проститься? Разве ж ты не понимаешь? Ты столько всего осознал, чтобы не понять главного? Что выйдя из этого цикла, ты перейдешь в другой? Стук перерастает в треск, и лицо Джорджа трескается улыбкой. В его глазах блики птиц — мириады перелетных птиц. Дрим отрывает взгляд от неба, переводит его на Джорджа. Все его лицо напряжено, окаменело; небо не помогло. Небо — это птичьи угодья. Тигр же прикован к земле. Прикован к своей реальности, к своей уверенности, связан своими нитями. — А ты не осознал того, что что бы ты ни делал, все равно будешь в цикле? Только один цикл тебе убьет, перемолет, а другой даст пройти дальше? — Скажи, в какое «дальше» ты собираешься? — В котором нет тебя. В котором я не связан с тобой никак. В котором я другой и все другие. Мое дальше — это не просто шаг вперед. — И в котором нет тебя… В твоем «дальше» просто нет тебя, Джордж. Ты ведь просто сбегаешь. Ты должен был бороться — я учил тебя бороться, — а в итоге ты сдаешься! Ты складываешь оружие к своим ногам, ты поднимаешь белую ткань, сорванную с собственной одежды, ты опускаешься на колени и молчишь. Ты не просишь пощады, ты ведь даже не просишь пощады… Ты просто хочешь закончить. Джордж вздыхает. Вокруг тишина. Нет ни единого стука. Они всегда были связаны — они всегда будут связаны в этой реальности. Птичка и Тигр; сколько бы тигр ни пытался притворяться стайным зверем, он всегда будет одиночкой. — Я рад, что ты понял меня так просто. — То, что я понял, не значит, что я осознал. Дрим подходит ближе, разрывает реальность — его взгляд приобретает отражение мыслей. Возвращается к прежнему состоянию. Тело тает, расслабляется. В скованной агонии моргает в последний раз, чтобы впустить в себя блаженство спокойствия. Он невесомо приобнимает Джорджа, кладет голову ему на плечо. Джордж не чувствует его дыхания и не чувствует его тепла. — Разве тебе действительно грустно от этого всего? — Разве тебе не грустно? Не будешь скучать? — Честно? Не буду. — Я еще не стал сверхчеловеком. Обезличенным и обесчувственным. Я еще человек, обычный, которым властвуют эмоции и который переживает за будущее, горюет о прошлом. И я буду скучать. — Но ты… Ты же сказал мне тогда… Джордж кладет свои руки Дриму на спину, сжимает грубую ткань. Внутри пустота, лишь нежность, подхваченная от Дрима, скачет насмешливо где-то на кромках коры головного мозга. Щекочет. — Что я не имею никакого значения. Ему хочется, чтобы его пальцы сломались с оглушающим хрустом. Но они целые. Абсолютно. Продолжают мертвой хваткой держаться за накидку Дрима. Он не может их разжать и не может прогнать нежность. Джорджу кажется, что сейчас ему должно быть больно и грустно. Потому что он вспоминает то, что его когда-то ранило очень сильно. То, что проложило первые доски на его мосте осознания. Дриму хочется взвыть оттого, что в голосе Джорджа нет ничего. Пустоту трудно осознать. Трудно осознать то, чего нет. Человек все равно представляет пустоту как что-то существующее, и теперь она в голове Дрима будет навечно связана с голосом Джорджа. С последним их разговором. — В целом… В целом, ты действительно не имеешь никакого значения в реальности. Но для меня ты был… — Всем. — И я сказал это, потому что мне — или, может, человеку в общем, — свойственно уходить, уничтожать то, что делает его слабым. Мне непозволительна слабость, ты знаешь, и я просто хотел… — Можешь не продолжать. — Зачем ты мне устроил эту исповедь? — Зачем ты вновь думаешь только о себе? Джордж принимает объятия Дрима — окончательно. Обнимает его в ответ, вжимается в его тело, впитывает его запах — теперь не просто от какого-то предмета, теперь от него самого — от настоящего, от самого дорогого. — Привык… Джордж тоже привык думать только о себе.

***

Дрим никогда не думал о том, чтобы проститься с Джорджем окончательно. Дрим никогда не думал о том, что Джордж действительно способен был решиться хоть на что-то серьезное, если этого не одобрят другие. Никто не одобрил то, что он решил сделать, и Джордж все равно сделал. Наверное, его уроки не прошли зря. Наверное, они действительно тронули и изменили его. Наверное, он был плохим преподавателем: его ученик не превзошел мастера — он от него отказался и пошел своим путем. Дриму было больно. Он никогда не представлял себе разлуку с Джорджем: он никогда не думал о том, что они были разлучены. Их взаимодействие долгое время было сведено к абсолютному минимуму, но он никогда не называл это разлукой. Ему казалось, что они близки как факт. Что сколько бы между ними не находилось километров истории, сколько бы между ними не находилось настоящих километров — они все равно будут близки. Будут друг для друга самыми близкими в мире. Он никогда не боялся Джорджа, а Джордж никогда не боялся его. Но в тот день Дриму было так страшно, что ему хотелось не просто спрятаться: ему хотелось исчезнуть. Щелкнуть пальцами и раствориться в воздухе. Чтобы не бороться с остатками страха, когда он найдет укрытие, чтобы убрать, вырезать его из себя полностью. Дрим не боялся смерти. Дрим по-настоящему не боялся ничего. Он был способен преодолеть какой угодно страх, смириться с чем угодно и зашить любое воспоминание обвивным швом взахлестку. Но был ли он способен смириться с потерей? Был ли он способен убить страх того, что от него оторвали огромный кусок его же личности? В игре за независимость, упиваясь собственной силой, Дрим был уверен во всем. Адреналин перекрывал чувства, ощущения и мысли. Когда же он оставался наедине с собой в темных закоулках вынужденного дома, он не мог избавиться от ощущения всепоглощающего одиночества. Он всегда был способен представить мысли Джорджа, но он так и не смог дойти до тех же выводов, до тех же эмоций, которые сподвигнули его на такой большой шаг. Он пытался; он хотел пройти тот же путь, что проделал Джордж, но он просто не был способен на него. В их разумах и личностях было одно разительное отличие, которое никогда бы не дало Дриму понять. Дрим хотел узнать, был ли у него шанс остановить это. Дрим хотел узнать, есть ли у него шанс все исправить. Дрим хотел узнать, есть ли шанс исправить хотя бы часть… Дрим предполагал, что шанс действительно был, если бы он был не собой. Пытаясь убедить себя в том, что он был способен смириться с чужаками на собственных землях, он всегда приходил к тому, что нет — он никогда бы не смог оставить все так, как есть. Даже если бы чужаки не стали строить собственное пристанище, а решили бы объединиться с ними — с исконными жителями земель, — он не смог бы смириться с тем, что они имеют ровно те же права, ровно те же возможности, что и он. Дрим бы чувствовал вечную опасность и угрозу; Дрим бы зациклился на том, что его друзьям могли бы навредить, хоть он и понимал, что они (все, кроме Джорджа) способны были постоять за себя сами. Дрим знал, что шанса на исправление всего у него нет. Единственная возможность, которая, в теории, могла бы помочь ему загладить все свои ошибки — это начать все заново. Не вернуться в какой-то определенный момент и перекроить его — уничтожить все моменты и сшить новые. Но даже тогда… Дриму казалось, что даже тогда он бы пришел именно к этому концу. История циклична. Их судьбы, наверное, тоже цикличны. Выйдя из одного цикла, они перейдут в другой. Но насколько он будет отличаться от прежнего? Будет ли отличаться хоть чем-то? Дрим не совсем понимал, есть ли шанс исправить какую-то определенную часть. Может, вылечить Джорджа у него бы и не вышло, но вышло бы воцарить вечный мир, спокойствие, реабилитацию земель? Дриму казалось (он успел обдумать это сотни раз), что дикие земли медленно умирают, погруженные в хаос, распространяющийся от каждого жителя, что диким землям нужен покой, потому что каждое существо, заключенное здесь, сходит с ума. Дриму казалось, что он должен был стать спасителем, несущим благо — мессией. Но он не смог спасти даже самого близкого ему человека. Дрим осознал свое настоящее предназначение. Он был рожден не для того, чтобы окрасить земли чистым покоем. Дрим был рожден для того, чтобы их очистить. Джорджу предстояло пройти через триллионы циклов. Его первым циклом стала история Тигра, одиноко плутающего среди дождливых джунглей, и птички, выклевывающей из его яркой шерсти надоедливых жучков.