Нарисуй мои воспоминания

      Как и обещал, Рома стал наведываться к деду Коле и Владу чаще, почти каждый день. Он продолжал заниматься уборкой, готовкой и ремонтом, но ко всему прочему добавился присмотр за Владом. С каждым днём в голове созревало всё больше вопросов. Ест ли он достаточно? Хорошо ли спит? В чëм причина его хандры? Следил за тем, чтобы Влад выходил во двор как минимум один раз в день (например, Рома специально мог подстроить так, чтобы он порубил двора или принëс из сарая какие-нибудь инструменты); проверял, чтобы Влад ел заранее приготовленный и оставленный в холодильнике завтрак, обед и ужин (перед уходом Рома старался всегда запомнить количество еды в кастрюле); следил за тем, чтобы Влад, в конце концов, ничего не сделал с собой. Те порезы на плече до сих пор не давали Роме покоя.       По большей части, Влад был мягок и сговорчив, но иногда мог и пререкаться. Как-то раз в конце июля Рома приготовил на всех манную кашу. Дед Коля сел за стол довольный, когда как Влад явно был не в духе. Рома встретил их широкой улыбкой, торжественно объявив, что сегодня на завтрак манка, а также добавил: «Интересный факт о манной каше — ее считают отличным средством для лечения заболеваний кишечника». Дед одобрительно хлопнул в ладоши, обозначив, что фактом он доволен.       Во время завтрака Рома осуждающие качал головой и бранил обоих: «Сидите тут как консервы в банке! Лето на дворе, солнце светит, а вы...». На деда Коля он не рассчитывал, но в сторону Влада косился, надеясь, что он одумается. Однако Влад, который ел без аппетита, в основном вяло ковыряясь в тарелке, после этих слов вдруг отбросил ложку в сторону. «Тут комочки! А еще горячо! Не хочу!» — заныл он. Встал из-за стола, хотел уйти, но Рома стремительно перекрыл ему путь рукой. «Влад, тебе нужно поесть, — строго говорил он. — Ты заметно похудел, а ещё завтрак — это...». Оттолкнув Рому, Влад выбежал в коридор и через плечо раздражительно бросил: «Не хочу слушать факты ни о пользе завтрака, ни о чем-либо ещё!».       — Он стал ворчливее, чем с вы, дед Коль, — само собой вырвалось у Ромы, когда он вернулся за стол.       — Да уж, никуда не годится, — пробубнил старик и засунул в рот ложку каши, которая, как Рома думал, получилась нежная как шëлк. Он даже проверил. Действительно, без комочков. И где Влад их нашёл?       Изо дня в день Роме казалось, что они обречены говорить на разных языках. Его правильные, как считал юноша, с добрым помыслом советы не давали никаких плодов и словно ещё сильнее усугубляли ситуацию.       «Слушай, как я понял, ты до сих пор не можешь смириться с тем, что тебя обманули и что твоя мама оказалась не твоей мамой вовсе? — мягко говорил Рома, стоя на пороге комнаты Влада. — Плохие вещи случаются. Жизнь она вообще несправедлива, но не нужно расстраиваться...».       В другой день он твердил: «Всё не так плохо! Ты ведь молод, полон сил! А ну-ка вставай!». Порой Роме хотелось схватить Влада за шиворот и встряхнуть его. Вдруг поможет.       Всегда, куда бы Рома не пошëл, он звал с собой Влада, но тот отказывался. Будь это поход на речку, работа в огороде или просто бесцельная прогулка. Всë время — это приглушённое «нет». Но, когда Рома собрался зайти в сельский клуб, чтобы повесить шторы на сцену, Влад неожиданно согласился.       По дороге Рома воодушевлённо расхвалил погоду, природу вокруг. Каждый раз, когда мимо пробегала собака или кошка, останавливался, чтобы погладить её в надежде, что Влад присоединится, но тот безучастно стоял рядом и смотрел вниз.       Как раз в тот момент, когда они пришли, в клубе началась репетиция спектакля. Дети бесились на сцене, суетились, а при виде вошедшего Влада мигом остановились и стали изумлённо таращиться на него, будто призрака увидели. Только Соня радостно помахала, как ни в чём не бывало.       — Влад! — голосила она. — Сколько лет, сколько зим! Ты пришёл в нашем спектакле участвовать? Правда у нас все роли разобрали…       — Нет. Просто посмотрю.       — А, ну… Хорошо.       Пока Рома вешал штору, он то и дело следил за Владом, который и правда просто наблюдал за всеми: Мотя, играющий пуделя Артемона, пытался спрятаться от внимания своей матери; Соня, которая была Мальвиной, вечно ругалась и делала всем замечания; Вася из соседней деревни, внешне идеальный Буратино, не мог запомнить ни строчки текста.       — Ну не моё это! — причитал мальчик после очередного замечания. — Не могу я эти слова выучить! И этого Буратино играть уже не хочу…       — Что значит не можешь? — начала возмущаться Соня. — Что значит не хочешь? Вася, ты главный герой!       — Я мяч гонять хочу, а не тут тухнуть! Меня вообще бабушка впихнула в этот спектакль…       — Ну и скатертью дорога! Не нужен нам такой Буратино!       Вася обиженно поджал губы и пошёл прочь, при этом громко хлопнув дверью.       — Ёшкин кот, Соня! — вскрикнула подбежавшая к девочке Маша, которая была рассказчицей, а также отвечала за постановку. — Ты что наделала?       — Сам виноват! В спектакле он, видите ли, не хотел играть… — Вдруг Соня закрыла лицо руками, словно только сейчас осознала тяжесть их положения. Застонала: — Что же я наделала? Мы остались без главного героя… А спектакль через две недели!       — Не волнуйся. Всё решим! — Маша беспомощно огляделась.       Рома видел, как Тамара Васильевна уговаривала сына сыграть Буратино («Матвейка, ну давай! — тараторила она. — Представляешь, все будут смотреть только на тебя! Ты же такое любишь!»), но тот упрямо мотал головой. Единственная роль, о которой мечтал Мотя — роль Пьеро, но она досталась Гришке Смирнову по прозвищу Гусь, которое он получил из-за своей длинной шеи.       В следующую секунду, как будто по сигналу, раздался звук удара об стекло. Все мигом обернулись — по окну стекала жидкость от сырых яиц и тухлых овощей.       Первый с поджатыми кулачками выбежал сердитый Мотька, за ним все остальные. Один Влад остался сидеть на месте.       — В следующий раз будут камни! Закрывайте этот цирк! — Рома без труда узнал издевательский голос Зверева. Рядом с ним также стоял Ваня Потапов и… Федька.       — Тупицы! Ослы! — орала красная от злости Соня. — Зачем вы это сделали?!       — Как эта малявка нас назвала?! — брюзжа слюной прошипел Потап и уже нацелился кинуть в неё яйцо, но Мотя тут же загородил Соню собой.       — И что ты мне сделаешь, пузан? — Потап громко захихикал как гиена.       — А ну прекратить! — вступилась Тамара Васильевна. Женщина схватила Мотьку за руку и увела подальше от ребят. Краем уха Рома услышал, как Потапов смеясь процедил сквозь зубы: «Пузана вовремя спасли…».       — Эй! — на весь двор раздался грозный голос Шуры. За ним гуськом брёл Стёпа. Широким, стремительным шагом они приближались к ребятам и нахмурившись, Шура промолвил: — Мить, это что за дела?       Зверев ответил непонимающим взглядом.       — Дети наконец-то занялись чем-то хорошим, полезным… — пояснил Шура. — А ты опять недоволен.       — Полезным? — Митя насмешливо вскинул бровь. — Шур, ты перегрелся? Полезное дело — это значит трудиться. Тяжёлый труд, от которого будет толк. А тут что? Малышня бездельничает, зря время теряет. Я в их возрасте на огороде пахал!       — В их возрасте ты жил в Ленинграде, — угрюмо напомнил Шура. — Стёп, а ты что думаешь? — он повернулся к Стёпе, всё это время чесавшему затылок в стороне.       Стёпа замер, растерянно захлопав глазами, промычал: —       Э, ну… Ну я за Митьку. Ну просто этот театр глупость какая-то. Зачем он нам…       Шура выглядел разочарованным, а Митя с Потапом победно усмехнулись.       — И вообще, — Зверев приблизил своё лицо совсем близко к Шуриному, — ты когда начнёшь нам помогать лису ловить? Это же в твоих интересах. Вот твой брат быстро одумался, — он кивнул в сторону Федьки, — с капканами нам помогает. А ты что? Ждёшь, когда рыжая паскуда ещё одну курицу у вас сопрёт?       — Не знаю, Мить… Лисы несколько дней не видно. Может и не надо…       — Хочешь сказать, что надо оставить всё как есть? — прервал его Зверев. — Чтобы она всех кур пережрала? Или детей покусала?       —Друзьям значит помочь не можешь… — Потап цокнул языком.       — Слабак! — рявкнул Митя. — Не зря тебя отец в детстве колотил…       — Ну хватит… — Шурик стыдливо понурил голову, а через секунду сдавленно произнёс: — Вернёмся к теме спектакля. Пожалуйста, не трогайте ребят.       Маша, которая всё это время сидела на крыльце и скучающе изучала свой маникюр, вдруг поднялась и подошла к парням.       — Слушайте, давайте так: мы проведём спектакль и если жителям он понравится, то сельский клуб будет жить! Если нет, то так уж и быть, продолжайте закидывать окна яйцами, камнями, чем хотите... Но пусть хоть какая-то радость у людей будет. Мы стараемся для них, вот в чём толк.       — Да, всё верно, — Рома встал рядом. — В Москве часто ходят в театры, всем нравится.       Благодаря Тане и её знакомствам, он всерьёз увлёкся театром. На руках сами собой появлялись билеты на первые ряды лучших постановок. Перед Ромой открылись двери во МХАТ, Театр имени Моссовета, Большой Театр и многие другие...       Потап издевательски шепнул: «Вот же интеллигенция вшивая», но Митя стукнул его в бок.       — Хорошо, — лишь процедил он.       Когда они расходились, до Ромы донёсся Сонин ехидный голосок:       — Надо было тебе с самого начала с Митей поговорить! Ты для него как успокоительное.       — Сонь, не говори глупостей, — хмуро отозвалась Маша и прошла вперёд. Хихикнув, Соня поскакала за ней.       При виде Федьки Рома остановил его и отвëл в сторону.       — Ну чего? — Федя выжидающе смотрел на него.       Роме совсем не нравилось, что мальчик начал ошиваться с Митей. Это хорошим не закончится. «Если он начнёт заниматься в театре, то останется мало времени на времяпрепровождение с этими оболтусами», — считал он. Рома догадывался, что он что-то вроде примера для мальчика, а значит есть шанс его вразумить, пока не поздно.       — Слушай, Федь... — начал Рома. — А ты не хочешь начать в спектакле играть?       — Ещё чего! — фыркнул Федя.       — У нас как раз есть свободная роль…       — И какая же? Роль дерева?       — Нет, главная. Буратино.       — Ха-ха…       — Я серьёзно. Ты высокий, тощий, вылитый Буратино!       — Из меня актёр никудышный… — насупился Федя.       — Честно говоря, у нас там все так себе актёры. Но ведь главное желание, верно? Конечно, нужно будет запоминать текст и уметь громко говорить, но я уверен, с этим ты справишься.       Несколько долгих секунд, в течение которых Федя колеблясь покачивался из стороны в сторону и в итоге промямлил:       — Не знаю… Наверное, нет.       — Ну, ладно, — равнодушно бросил Рома и развернулся, чтобы уйти. Напоследок сказал: — Найдём кого-нибудь другого. Знаешь, в детстве я обожал Буратино, хотел бы я сыграть его, но увы, уже взрослый.       — Мне тоже нравился этот герой.       — О, правда? Здорово! И в отличие от меня, у тебя есть возможность исполнить эту роль. Но нет так нет…       Стоило Роме сделать шаг как вперёд, как он услышал за спиной звонкое: «Я согласен!».       — Он нам представление сорвёт! — выпалила Соня, когда Рома предложил кандидатуру Феди.       — А вот и не сорву! — рассердился Федя. — Со мной ваше дурацкое представление только лучше станет!       — Смотри, что он со своими дружками наделал! — она показала рукой в сторону окна, всё ещё в следах от разбитых яиц и овощей.       — А чё? Красиво! — Федька гордо улыбнулся.       Судя по яростному взгляду, который Соня кинула на мальчика, казалось, что она готова наброситься на него с кулаками.       — Федя мальчик хороший, но больно взбалмошный… — высказалась Тамара Васильевна. — Может лучше не надо?       Роме стало обидно за Федьку.       — Верю, что он справится, — заверил он их. — Под мою ответственность.       В результате, ещё немного поразмыслив, все согласились. Узнав эту новость, Мотя сильно обрадовался — накинулся на друга с крепкими объятиями, ликуя: «Ура! Настоящими актёрами станем!», в то время как Соня продолжала сверлить нового Буратино недовольным взглядом.       Только сейчас Рома заметил, что Влада среди присутствующих нет. И когда он только успел улизнуть?

***

      Хуже дома деда Коли внутри выглядел только его задний двор. Поглощённый густыми зарослями, он был закидан какими-то старыми досками и мусором, а выгребную яму непонятно, когда последний раз чистили. Никакого тебе аккуратного огорода, сада. В стене под крышей сарая образовалось осиное гнездо и Рома, нахмурив брови, взял на заметку, что обязательно нужно будет заняться его уничтожением. Когда-нибудь.       Первым делом Рома занялся давно протекающей крышей. К радости, трещина оказалась небольшой, он быстро управиться.       Прошло пару минут с начала работы и во дворе появился Влад. Он не знал, что Рома здесь — застал его спящим, и будить не стал. Рома хотел было окликнуть Влада и помахать, но тут увидел, что тот занимается чем-то странным — с супом в руках он направлялся в сарай, а следом вышел уже с пустой тарелкой.       Недолго думая, с встревоженным видом Рома спустился с крыши и кинулся в сарай. Стал перебирать там вещи, надеясь и одновременно боясь найти что-то и находит — спрятанное под досками ведро, вдоволь наполненное смесью из каши, картофельного пюре, супов. Всё то, что Рома готовил эти недели. Над ведром кружились мухи, а сильная вонь заставила скривиться.       Пулей он бросился к Владу с расспросами. Ссутулившись, тот сидел на кухне и скучающе ковырял стол.       — Я нашёл ведро, — выдохнул Рома, как только появился на пороге.       Влад и глазом не моргнул.       — Ну да, — неожиданно просто отозвался он, что ещё больше разозлило Рому.       — Хочешь сказать, всё это время ты ничего не ел?       — Немного ел, — И потом зачем-то добавил: — Но в основном выбрасывал.       Тяжело Рома опустился на стул и принялся усиленно потирать виски. Он думал… Нет, был уверен, что Влад ест хорошо, что все старания не зря. Верил, что скоро всё наладится.       — Влад, — как можно твёрже произнëс Рома его имя. — Я не пойму, у тебя не болит ни голова, ни живот. Но при этом ты не ешь. Специально?       Влад задумчиво пожал плечами. Сдавленно произнёс:       — Не знаю. Наверное, просто не хочу.       — Что не хочешь? Есть?       Влад кивнул.       — А что ты хочешь?       Вновь пожал плечами.       — Быть здоровым ты хочешь?       Рома бы объяснил, что если Влад действительно хочет быть здоровым, то он обязан потреблять пищу. Через силу, запихивая её в рот, но обязан.       Однако после этих слов Влад ссутулился ещё сильнее и лишь пожал плечами.       В гнетущей тишине они сидели напротив друг друга бесконечно долго. Стоило Владу поднять голову и посмотреть на Рому, как он отвернулся. «Лучше покорми животных, — перед уходом сказал Влад ровно, спокойно. — Им нужнее». Затем послышались приглушённые шаги и захлопывание двери.       С опущенной головой Рома расчесывал руки, пока его внимание не отвлёк ливень за окном. А в следующую секунду в голове вспыхнула отчётливая мысль: «Крыша!». Он же так и не заделал трещину! Выбежал в коридор, где уже стоял и держал тазик над потолком дед Коля.       «Простите, дед Коля… — бормотал Рома. — Простите…». Он суетился, носился по дому, расставляя тазики и вёдра под местом, откуда протекало, и выносил тазики уже с накопившейся водой. Через полчаса Рома настолько промок, что одежда прилипла к телу. Надо же, от такой маленькой дыры столько проблем!       Время близилось к вечеру, а дождь лил всё с той же силой, что и прежде, и, по всей видимости, в ближайшие часы переставать не собирался.       Весь день Рома во избежание неприятностей не трогал Влада. Тот сидел в комнате тише воды, ниже травы и неизвестно чем занимался. Хотя Роме и гадать не приходилось — наверняка Влад спал или глядел в одну точку. Рома уже устал надеяться на лучшее и потом разочароваться.       Но всё-таки в один момент он решил зайти, предложить ужин, пусть и знал, что Влад откажется. Ну, или выкинет потом. Едва ли юноша приоткрыл дверь и заглянул в щель, увидел непривычную картину: Влад не лежал в кровати, а работал за столом. Увлечённый делом он водил карандашом по бумаге, то и дело стирая и рисуя заново.       Рома не стал отвлекать Влада — быстро закрыл дверь. Хотелось скакать от радости, но он мгновенно отдëрнул себя — взрослый парень, а готов прыгать, потому что другой взрослый парень вдруг начал рисовать. Но всё равно Рома улыбался как дурак. От улыбки заболели щëки, а из-за нахлынувших эмоций он забыл, что всё ещё идёт дождь, протекает крыша и нужно менять вёдра.       — Чего такой счастливый? — спросил дед Коля за ужином.       — Да так… — Рома махнул рукой.       — А этот лентяй придёт?       — Влад? Он не лентяй. Он рисует, — в голосе ясно звучала гордость.       Хмыкнув, дед одобрительно кивнул.       — Вот как? Это хорошо. Очень хорошо…       Вечер получился приятным. Расслабившись на диване, Рома читал про дефекты костей черепа и впервые за долгое время его не донимали беспокойные мысли.       Когда дождь чуть утих, юноша начал собираться домой. На прощание дед ворчливо проговорил: «Чтоб завтра крышу мне сделал!». «Конечно, дед Коль!» — весело бросил Рома и направился к Владу, чтобы попрощаться. Воодушевлённый он шёл с мыслью, что сейчас наконец-то нормально поговорит с Владом, возможно даже удастся посмотреть на его рисунки.       Едва он успел открыть дверь, как Влад дёрнулся и резко обернулся. Рома пробежался взглядом по комнате: вокруг несколько скомканных листов, а сам Влад забился на полу в углу, прижав к себе колени, и испуганными глазами смотрел на вошедшего. С колотящимся сердцем Рома приблизился к нему и вытащил из похолодевшей ладони уже знакомый рыболовный крючок, а затем осторожно взял Влада за левую руку. На внутренней стороне запястья обнаружилось множество свежих порезов. Догадка пронзает сознание. Влад даже не вырывался, даже не пытался объясниться. Как вкопанный, он замер и не сводил с Ромы пристального взгляда.       Тот сжал губы и отвернулся. Ему словно дали хлёсткую пощёчину. Уже второй раз за день.       Перед глазами пронеслись картины последних дней, где Влад всегда ходил в старой рубашке с длинными рукавами. И как оказалось, не просто так. По собственной глупости Рома не замечал этого.       — Снова обрабатывать… — он услышал свой глухой голос со стороны как чужой.       — Пожалуйста, не надо, — жалобно попросил Влад. — Уйди.       Вместо этого Рома качая головой сдавленно промолвил:       — Я уже не могу смотреть на тебя…       — Так не смотри. Уходи.       — Ты рисовал, — продолжил Рома, пропустив слова юноши мимо ушей. — Рисовал, я видел. Что случилось?       Не дождавшись ответа, он поднял Влада, как тряпичную куклу и посадил за стол. Положил перед ним чистый лист и карандаш.       — Рисуй, — потребовал он.       Влад смотрел на лист пустым взглядом, не притрагиваясь к нему.       — Рисуй! — повторил Рома строже. — Цветы, солнце, хоть что-нибудь нарисуй!       Тяжёлым шагами он принялся мерить комнату, говоря под нос: «Ты намеренно хоронишь себя здесь! Просто постарайся! Это же не так сложно...». Потом разведал спальню в поисках рыболовных крючков — нашëл один под подушкой, другой в тумбе. Взял на заметку в следующий раз поискать остальные.       Решив оставить его одного, Рома вышел из комнаты. Ждал и надеялся, что Влад что-нибудь нарисует.       Нервно он поглядывал на часы. Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Интересно, уже можно заходить? Он раскачивался взад-вперёд на стуле и всё ждал, когда придëт время.       Сигналом послужил раздавшийся шум в комнате. В мгновение ока Рома оказался там и застал на кровати Влада, уткнувшегося в подушку, а на полу валялась коробка из-под обуви с его старыми рисунками.       — Я не могу их видеть, — хрипел Влад, пока Рома складывал рисунки обратно в коробку. — Забери их, Ром. Иначе я с ними что-нибудь сделаю.       Рома обратил внимание на пустой лист на столе.       — Почему ничего не нарисовал? — вздохнул он.       — Не могу, — последовал короткий ответ.       Пришла очередь Роме забиться в угол и уронить голову на руки. Мысли в полном беспорядке, отчего трудно соображать. Он будто находился в тупике и не знал как из него выбраться. Быстро кинул взгляд на Влада, который продолжал неподвижно лежать. Он выглядел таким потерянным, ослабшим, неживым… «Поговори со мной! — хотелось кричать Роме. — Скажи, что надо сделать, чтобы ты со мной поговорил!».       Подняться не хватало сил и Рома продолжал сидеть на полу. Скучающими движениями развернул лежащий перед собой скомканный лист. На Рому смотрело смятое лицо девушки — он без труда узнал в ней Зою. Затем развернул остальные листы. Зоя была повсюду: в задумчивом состоянии, в грустном, радостном. И только на последнем листе был изображён какой-то заяц в сугробе.       — Очень хорошо, — Рома похвалил рисунки. — А говоришь, что не можешь рисовать.       Неудивительно, но Влад как обычно промолчал. Обхватив себя руками, смотрел в потолок.       — Кстати, а о Зое есть какие-нибудь вести? — как бы ненароком решил поинтересоваться Рома.       Влад прикрыл глаза и на одном вздохе выпалил:       — Она мертва.       На миг воцарилась тревожная тишина. Рома сглотнул ком в горле, медленно кивая только и мог сказать тихое «Мне жаль».       — Давно?... — попытался он вывести Влада на откровенный разговор.       — Восемь лет назад.       — А узнал ты...       — Два года назад. Отец рассказал.       Роме оставалось лишь шумно вздохнуть и провести рукой по волосам. Мертва? Как это так? Столько сил Влад потратил на её поиски и оказывается, что она умерла много лет назад… И отец Влада, Станислав Викторович, молча смотрел на это? Рома злился — злился на Станислава Викторовича, злился на всю несправедливость… Даже посмел позлиться на Зою — зачем она вообще уехала? Какая нормальная мать бросит своего сына? Множество этих бессвязных мыслей кружилось в голове по пути домой. Дождь превратил дорогу в кашу, но Рома будто не замечал этого — ступал прямо по грязи. Всё думал, думал и думал…       Перед уходом юноша все-таки выполнил просьбу Влада — забрал коробку с рисунками с собой. Оказавшись дома, он разложил их на кровати, на секунду закрыл глаза и представил те лёгкие, как крылья бабочки, моменты из прошлого. Губы неосознанно дрогнули в улыбке.

***

      Федя вёл себя на сцене как рыба в воде. Расхаживал смело, уверенно, быстро запоминал слова. Все были им довольны (кроме Сони, та то и дело находила за что прицепиться).       В целом, репетиции шли удачно. С каждым днём ребята всё больше привыкали к сцене и получали от происходящего больше веселья и радости, чем неловкости. Все шутили, общались и в целом, стали намного дружнее.       Однако было видно, как Маше моментами становилось не по себе (пусть она пыталась и скрыть это). А вина в её отце - Ефиме Борисовиче.       «Все есть! — бухтела Тамара Васильевна несколько дней назад. — Лиса Алиса, Кот Базилио, Черепаха Тортилла! А Карабаса Барабаса нет! Ну какой же Буратино без Карабаса Барабаса? Я уже сама готова его сыграть... ». Соня и Маша с ней согласились. Актёра на роль Карабаса Барабаса они не могли найти уже вторую неделю, репетировать приходилось без него.       И в один момент дверь распахнулась и на пороге появился мужчина средних лет с ящиками в руках. Лохматая борода, широкий нос, крупное телосложение придавали ему сходство с медведем.       — Спасибо, Ефим Борисович! — Соня улыбнулась и глаза её тут же загорелись. Шепнула Тамаре и Маше: — Ой, а может Ефим Борисович Карабасом будет? Ему даже накладная борода не нужна! Всё своё!       Тамара Васильевна принялась изучающе разглядывать мужчину и задумчиво протянула:       — И правда... Фим, что думаешь? Хочешь блеснуть на сцене?       — Да ты чего, Томка? — Ефим Борисович хохотнул. — Забот полон рот! Какая сцена?       — Ну, Ефим Борисович... — умоляла Соня. — Пожалуйста! Нам без Карабаса Барабаса никак!       Остальная ребятня окружила мужчину, активно упрашивала его поучаствовать, трещали как заевшая пластинка. В итоге Ефим Борисович сдался быстро:       — Хорошо, хорошо! Я попробую. Но всё ради этой кнопки, — мужчина ущипнул Соню за нос, а после обратился к Маше, которая всё это время молча стояла в стороне: — Ну и конечно, ради моей дочери! Хотя бы почаще видеть буду, — он приобнял девушку за плечи, и та сдавленно улыбнулась.       Однажды, когда Ефим Борисович, будучи в образе Карабаса Барабаса, с криками резко сделал шаг и замахнулся на ребëнка, стоящая рядом Маша дёрнулась и закрыла голову руками. Видимо, это заметил только Рома, так как остальные захлопали в ладоши со словами «Вы такой молодец! У вас хорошо получается!».       «Ефим Борисович такой добрый! — воодушевлённо переговаривались дети. — Но при этом отлично исполняет роль злобного дядьки! Талант!». Все в деревни любили Ефима Борисовича — он был главным в бригаде трактористов, всем помогал, всем улыбался.       «Я Маше говорю, — общался он с Тамарой Васильевной в перерыве между сценами, — оставайся в деревне и выходи замуж! Но она же у нас царевна, ей Москву подавай! А что делать в этой Москве — чëрт знает... ». На что Тамара ответила: «Ну не знаю, Фим... Я ведь сама в молодости о столице мечтала, пианисткой хотела стать. Но не сложилось — забеременела. Теперь вся надежда на Матвейку... ».       Маша смеялась, общалась, улыбалась и на первый взгляд, всё оставалось как прежде, однако Рома знал, что для неё эти часы сравнимы с пыткой. Он видел, как девушка отворачивалась в сценах издевательств Карабаса Барабаса над куклами; видел как ей приходилось выходить на улицу на несколько минут якобы «проветриться»; видел как держала расстояние в разговорах с Ефимом Борисовичем. От Ромы ей не скрыть страх перед отцом.       Вдобавок репетиции стал посещать Влад. Тихо, незаметно он крался в сельский клуб и садился на последний ряд. Внимательно наблюдал за происходящим на сцене. А как только репетиция заканчивалась, он вскакивал с места и торопливо уходил.       Иногда Маша пару раз подходила к юноше, о чём-то тихо спрашивала и он кивал. На этом его общение с людьми заканчивалось.       С того дня, когда Рома узнал о смерти Зои, он так нормально и не поговорил с Владом. Всë ограничивалось лишь сухими приветствиями и прощаниями. Попросту боялся заговаривать. «Соболезную, что так случилось. Но ты должен жить дальше и бла-бла-бла... », — мог бы поддержать он такими банальными фразами. Или, например, быть резче: «Соберись, тряпка! Ничего тут не сделаешь!». Он нуждался в точной инструкции, что и как надо делать. Как правильно себя вести? Что говорить? А что нет? Как исправить ситуацию?       В туманный вечер, когда Рома шёл за водой, по дороге он случайно стал свидетелем разборок отношений Мити и Маши. Замерев на месте, он высунулся из угла, чтобы подсмотреть: бывшая пара стояла у калитки Машинного дома и прижав всем телом девушку к забору, Митя с придыханием говорил: «Ты для меня как лекарство... ».       — Зверев, отвянь! — шипела Маша в попытках высвободиться. — Или хочешь, чтобы тебя мой отец увидел?       — Я ему нравлюсь, так что пусть видит. А вот, кстати, твоего московского хахаля он знает? Одобрил? Что-то я сомневаюсь! — издевательски голосил Митя.       — А мне его одобрение не нужно. Я уже взрослая девочка.       Быстро покачав головой, Митя погладил Машу по щеке и нарочито ласково зашептал ей в ухо:       — Машенька, ну неужели ты не понимаешь, что я самый лучший вариант для тебя? Этот твой жених... — последнее слово он выделил наиболее презрительно, — никогда не полюбит тебя так, как я. Только мне ты нужна. Оставайся здесь, поженимся, детишек родишь. Я же... Я же буду тебя на руках носить. Только останься...       Едва ли Митя приблизил свои губы к устам Маши, как Рома вышел из своего укрытия и громко откашлялся. Всё произошло в один момент: Зверев обернулся, а Маша, воспользовавшись случаем, тут же оттолкнула его и отскочила в сторону.       — Мы бы уже целовались, если бы этот не помешал! — Митя пришёл в бешенство. — Я видел, ты хотела!       — Нет. Не хотела, — сухо отозвалась Маша.       — Не хотела бы — вырывалась бы сильнее.       Маша вздохнула — шумно и устало. Этот разговор ей явно надоел. Подтолкнув Рому вперёд, она стремительно зашагала по тропинке.       — Думаешь, твой жених сейчас сидит в Москве и тебя ждëт? — брызжа слюной кричал Митя вдогонку. — Не-а! С бабами развлекается!       — Уверена, что нет, — последовал спокойный ответ.       — Ещё примчишься ко мне, плакать будешь! Извиняться!       — Пусть так, — так же ровно и сдержанно бросила девушка через плечо.       — И вообще, — Митя вдруг остановился и обратил своë внимание на идущего рядом с Машей Рому. В его взгляде сверкнула враждебность. Сквозь зубы Зверев заговорил: — А может этот Айболит... — он показал пальцем на Рому, — твой женишок? Не зря вы всегда вместе ошивались! И в столицу эту говенную вдвоем уехали...       Губы Маши растянулись в усмешке — ей вдруг стало смешно. Пряча улыбку, она остановилась и с поднятым подбородком заявила:       — Да, Мить, ты когда в армию ушёл, я наконец-то заметила рядом такого… — подруга оглядела Рому с ног до головы, — умного, заботливого, красивого парня. А про тебя забыла!       Увидев, как сжались Митины кулаки, Маша покачала головой и вздохнула:       — Шучу я! А может и нет? В любом случае, не твоё дело, кто мой жених.       Когда они шли, Зверев не прекращал орать в спину Ромы всякие оскорбления:       — Эй, мурло! Айболит вшивый! Если узнаю, что ты действительно с Машкой…       — Мить, рот заткни, — с нарастающим раздражением прервал его Рома.       —Погляжу, совсем сдурел в своей Москве… Вон как заговорил! Но не забывай, что здесь ты навсегда останешься слизняком с батей алкашом и больной бабкой…       Сказанное было сравнимо с ударом под дых. Всë это время Рома старался молчать, сдерживал себя, чтобы не провоцировать Зверева, но в тот момент терпение лопнуло — он развернулся и налетел на Митю с криками:       — Я то в «говенную столицу» вернусь, отучусь и стану жить припевающее! А ты как был говном, так им и останешься!       — Сука! Убью!       Он уже было приготовил кулак для удара, но тут вступилась Маша:       — Тихо-тихо, — она развернула Рому к себе и злобно посмотрела на Митю, рявкнув: — А ты заканчивай этот цирк! Прими уже, что между нами всё! Au revoir!       И не став их догонять, Митя остался стоять на месте, тяжело дыша и сверля их спины гневным взглядом.       По пути до колодца Рома узнал от подруги, что Митя, оказывается, уже долгое время караулит Машу, стоит под окнами, преследует еë. Сама она не сильно переживала, пояснив, что скоро ему это надоест. Но Рома стало не на шутку страшно за девушку. «Может им собаку завести... А то мало ли», — пришла первая мысль в голову.       Пока Рома набирал воду, Маша вдруг застыла на месте, устремив свой взгляд на дно колодца. Это продолжалось так долго, что встревоженному юноше пришлось окликнуть девушку и Маша мгновенно очнулась, как от сна. Быстро заморгав, она подняла голову и посмотрела на друга, а через секунду заплакала. Беззвучные слëзы покатились по щекам девушки, она смахнула их рукой.       — Ну ты чего? — Рома набрал второе ведро и опустив его, обеспокоенно подбежал к Маше. — Ты из-за Мити?       — Да причём тут Зверев?! — возмутилась она и громко шмыгнула носом. — Чихать на него! Это всё папа!       В растерянности Рома захлопал глазами. Они редко обсуждали Ефима Борисовича.       Проведя рукой по растрепанным волосам, Маша широким шагом наводила круги вокруг колодца. Бормотала под нос:       — За последние пару лет поняла, что слезами горю не поможешь, стараюсь лишний раз не плакать... Но я уже не могу! — взывала она, что было похоже на крик о помощи.       Со всей силой Маша принялась колотить руками кусты.       — Каждый год одно и то же! Каждый год! Ничего не меняется! Ну почему он это делает? Почему, Ром?       — Возможно, он так ощущает своё главенство... — решил предположить Рома.       — Главенство? Да он и так главнее некуда! Все его слушаются, все уважают! А уважали бы так, если бы знали, что, например, сегодня он ударил маму скалкой? Если заметишь у неё на голове косынку, то знай, это не от солнца! У неё там просто шишка!       — Я тебе давно говорю, что всем надо рассказать. Возможно, наши ребята соберутся и поговорят с твоим отцом… По-мужски.       Рома был из тех, кто считал, что лучше не выносить «сор из избы». Все разногласия нужно решать в стенах дома и не рассказывать о них другим. Но в случае Маши он считал, что тут, действительно, может сыграть на руку коллективная помощь других.       — А смысл? — Маша вздохнула. — Конечно, возможно отец на первое время и остынет. Возможно, упадёт в глазах других. Но потом всё начнётся по новой. И более того, люди начнут судачить о маме всякое… Им только повод дай. Нет уж, сами разберёмся.       Успокоилась Маша быстро — уже через минуту она вытерла слёзы, натянула улыбку и схватила второе ведро. Несмотря на Ромины протесты («Тяжело же! Дай мне!»), Маша его не слушала и продолжала уверенно шествовать по тропинке с ведром в руке.       Густая пелена тумана окутывала поле. Казалось, что нет ничего кругом, кроме смутных очертаний деревьев и домов. «Как ёжики в тумане», — так назвала их с Ромой Маша.       Который вечер подряд бабушку можно было застать за слушанием радиоприёмника. С прикрытыми глазами она обычно готовила что-то за столом или мыла посуду, пока из приёмника лился мягкий голос диктора.       Как только Рома и Маша зашли в дом, бабушка появилась в дверном проеме, вытирая руки кухонным полотенцем.       — Ой, внучок! — обрадовалась она. — И Машенька тут! Голодные?       Не дождавшись их ответа, она убежала на кухню и принялась суетливо накрывать на стол.       — Ба… — покачал головой Ромой и улыбнулся. Он же ел буквально час назад. Хотел возразить, но не осмелился — сел за стол.       Перекусив варёными яйцами и салатом из свежих огурцов и помидоров («Только с грядки!» — уверяла их бабушка), Рома думал, что Маша попрощается и пойдёт домой, но та вскочила и напомнила бабушке о чём-то, о чем они давно договаривались. Оказывается, бабушка обещала научить Машу печь её фирменные крендели, что немного удивило Рому — старушка раскрыла свой рецепт только его матери.       Из кухни доносились бурные наставления («Нет, Машунь, должно тоньше получиться»), а на фоне заиграла какая-то песня Пугачевой. Рома тем временем занимался важным делом — чесал пузо коту Лёне. Блаженно тот лежал на диване и довольно мурчал. «Хорошо быть котом», — иногда ловил себя на мысли Рома.       — Недавно я Влада встретила… — Стоило бабушке произнести его имя, как Рома в сей же момент навострил уши. — Такой худющий! Кошмар! Надо бы его мне на ужин позвать…       Спустя паузу бабушка продолжила:       — Неужели им с Колей есть нечего? Ром! — она окликнула внука и тот тут же оказался рядом. — Рома, ты же навещаешь их! Как у них дела? Хорошо кушают? Я передавала пирожки, борщ, могу ещё что-нибудь передать, если не хватает…       — Ба, всё у них нормально, — резким голосом прервал её Рома. Этот разговор действовал ему на нервы. — Дед Коля ест отлично, а вот Влад… — перед глазами всплыло ведро с выброшенной едой, и юноша наморщился, — ему сложно.       — Сложно есть? Как так? — завелась бабушка как пожарная сирена. — Он болеет? Не может глотать?       Рома перевёл растерянный взгляд на Машу в надежде, что она придёт на помощь, но та невозмутимо лепила кренделя, словно её здесь нет.       — Физически не болеет, — он тяжело вздохнул. — Наверное, нет… Не знаю. Я уже ни в чём не уверен…       — Ой-ёй-ёй… Плохо это.       — Да вот же, — закивал Рома. — Вроде, выглядит здоровым, ничего не мешает жить нормально… Понятия не имею, зачем над собой так издеваться.       Он вдруг отдёрнул себя и оглядел свои руки: только в тот момент заметил, как машинально вертел разные посторонние предметы, как интенсивно чесал кожу. В обычное время он старался не думать о Владе, о той новой версии Влада, которую он не знал. Разговор о нëм превращал мысли в рой из жужжащих мух. Тело вспотело, Рома пытался успокоиться и перевести дух. Спасение он нашёл в лепке несчастных кренделей.       — Много лет назад у меня ведь тоже было такое, что я не могла есть. Кусок в горло не лез... — вдруг зазвучал задумчивый, приглушëнный голос бабушки. — Дружок, ты же знаешь, что твой дедушка Петя погиб на войне? — Рома кивнул. О дедушке Пете он слышал только из бабушкиных уст — тот умер молодым, даже отец его не знал. Устроившись на кресле, бабушка устремила свой печальный взгляд в окно, как будто мысленно погружаясь в годы своей юности, сделала глоток чая и начала свой рассказ: — Петя был моей первой и единственной любовью... Был единственным, ради кого я могла бросить все дела и убежать встречать закат у реки. Единственным, с кем пела и танцевала. А вы небось слыхали, я всегда стеснялась этого... — бабушка едва заметно улыбнулась, в глазах еë промелькнула радость, но следом она вновь стала серьезной. — Война забрала его у меня. Разумеется, я понимала, что мне нужно кормить маленького сына, а время тогда тяжелое было, послевоенное... Помнится, обуви совсем не было, шили одни валенки на всю семью, да круглый год носили... Я должна была быть сильной ради Лëньки, но без Пети всë было не то, с каждым днём мне всё плохело и плохело... Денно и нощно я ревела. Не могла перестать думать о том, как именно он погиб — в холоде, в голоде, не в кругу родных... Мой Петя был таким жизнерадостным, постоянно мечтал о том, о сëм. Мы все тут, мы живём и что-то делаем, а его нет, он не вернётся. Как такое возможно? — наступила недолгая пауза, в течение которой бабушка, склонив голову, распивала чай, и только после того, как полностью осушила кружку, продолжила: — Помню, маменька часто рядом прыгала, чуть ли не силой засовывала в рот всякие яства... Кормила как неокрепшее дитя. Есть же надо было. В те года одна картошка была — картофельные драники, картофельные лепёшки, сушёные картофельные очистки... И мне было дурно, я эту картошку выплюнула, а мама орала, мол еды и так мало, что же я творю... Стало совестно, пришлось доедать прямо с пола. Где-то год прошëл. Может больше. Изо дня в день я пахала на поле, помогала по дому, занималась Лëней...       — Помогло? — тут же встрял Рома. Когда у него самого умерла мама и жизнь разделилась на до и после, он загрузил себя учёбой и работой по дому. Некогда было в хандру впадать, как считал десятилетний Рома. Да и нельзя было показывать свои слабости. «Соберись! — говорил он себе в те дни. — Ты же мужчина!»       Бабушка горестно покачала головой.       — Нет, внучок. Нет... Каждую ночь я дрыхла как убитая, потому что сильно уставала, а утром вставала и перед тем, как пойти батрачить, тихо плакала. Так, чтобы никто из семьи не услышал... Стыдно мне было за эти слëзы. За своё горе... Я винила себя за ненужность, никчемность, неуместность расклеиться в такое нелёгкое время. За то, что мне было всë равно на сына, как и на всë остальное. Ничего меня не радовало. В его день рождения... Даже вспомню, семь лет Лëнечке исполнилось. Все сидели за столом, праздновали, а я незаметно вышла и направилась к реке — на наш любимый с Петей берег, где мы коротали вечера. Смотрю на небо, такое чистое небо, и думаю: «Не могу я больше. Не могу и не хочу», а следом «Петенька, я скоро!». Беру камень покрепче и ныряю с ним в воду, уже готовлюсь к встрече с Петей... Но видать материнское сердце почуяло неладное — мама спасла меня. Она была сама не своя: злая, румяная, вся в слезах отчитывала меня. «Валя, что же ты делаешь? А о сыне ты подумала? А обо мне?». А я и правда ни о ком тогда не думала. И ещё больше злилась на себя за это. В последующие дни мама закидывала меня советами, всячески осуждала, мол я тряпка и самолюбка, говорила то, что я и так знала. Конечно, она так пыталась помочь… Сложно оставаться в стороне, когда близкому человеку плохо.       На этих словах Маша вдруг оторвалась от лепки кренделей и перехватила взгляд Ромы. Смотрела долго, пристально, будто пыталась прочитать его мысли. А потом снова, как ни в чём не бывало, вернулась к готовке.       — Так продолжалось ещë пару-тройку месяцев, но мне кажется, что в этом кошмаре я пробыла вечность, — бабушка глубоко вздохнула и покачала головой. — Когда Лëня, кровинушка моя, получил первую пятёрку, я не испытала ни капли радости за него. Когда он подрался с мальчишками, я не злилась, не ругалась, ничего не сказала. По большей части мне было безразлично. Я возвращалась поздно ночью и просыпалась рано утром, чтобы он не видел меня столь бессильной и потерянной. Мне до сих пор тяжко от мысли, что у Лëни в те года не было нормальной матери... Однажды зимой, как сейчас помню, была холоднющая ночь, аж зубы скрипели. Мы под тремя одеялами и в пуховиках спали. А Лëня тогда спал в комнате, в которой ты живёшь сейчас, Ром. И ты знаешь, что это самая холодная комната в доме. Мне тогда мама поручила к нему зайти, ещё одним одеялом накрыть, а то вдруг мёрзнет. Я захожу, вижу, как Лëнька сладко спит и внезапно на глазах наворачиваются слëзы. Так он в тот момент был похож на Петю! Сажусь на колени, глажу его по волосам и прошу прощения за те годы отрешëнности, бесстрастия. Дети они же всё видят, и думаю, от Лëни не укрылось моё такое поведение... Прибежала мама — она всегда чувствовала, когда я начинала плакать. Обычно в такие моменты она могла ударить меня по лицу или наорать, но тогда, к собственному удивлению, она молча обняла меня. Шептала, что всё будет хорошо. Вот чего мне не хватало все те годы — близости, тепла, понимания, что меня не осудят, что близкие будут рядом, несмотря ни на что. Что я могу прорыдаться и проговориться, а в ответ не получу ещё больше боли. Я не просила советов, и так знала, что Петя мертв, его не вернуть. Я просто нуждалась в понимании. И после этой ночи обвинения и упрёки закончились. Нет, порой из уст мамы они проскальзывали, но всё же она стала больше слушать, а я больше открывалась и говорила всё, что на душе. Потихоньку всё налаживалось... — бабушка подняла глаза и посмотрела на Рому полным тепла взглядом. — Лëня — единственное, что у меня осталось от Пети. А ты, внучок — единственное, что осталось от Лëни.       Они не обсуждали это, но Рома догадывался, что для бабушки, как и для него, Лëни уже нет в живых. Мужчина ушёл в неизвестном направлении, не послав за это время ни одной весточки. Может это и к лучшему, думал Рома. Бабушке не приходится гадать, мучаться, раздумывать, где и что с её сыном.       Поднявшись с кресла, старушка провела рукой по волосам внука, а после покинула кухню.       Рома сидел в полном изумлении. Он никогда не слышал эту историю раньше, даже не подозревал, что подобное происходило в жизни бабушки. Всю жизнь она казалась ему такой сильной, стойкой. Узнав смерти невестки, к которой старушка относилась как к родной дочери, она приняла эту новость невозмутимо и так же спокойно передала её внуку. В одиночку тянула на себе дом, хозяйство, воспитание маленького Ромы. В моменты запоев отца она, пусть и давала волю слезам, всё равно до последнего верила и надеялась на лучшее. Была рядом, поддерживала, бегала по деревне в поисках заблудшего сына, вытирала блевотину за ним…       — Рома? — отвлекла его Маша. — Всë в порядке?       — Да так, — парень махнул рукой. — Раздумываю над историей бабушки. Казалось бы, столько всего может произойти в жизни близких, а ты даже не в курсе об этом...       — Это верно, — Маша наконец-то закончила с кренделями и подошла к тазику, чтобы ополоснуть руки. Бросила через плечо: — Представляешь, у наших родителей, бабушек, дедушек была жизнь до нас? Были какие-то события, о которых мы и не подозреваем? Моя мама, например, в шестнадцать лет сбежала из дома и на попутках доехала до Ленинграда! Я и представить не могла!       В тот момент из радиоприёмника раздались первые секунды знакомой мелодии. Прислушавшись, Рома понял, что это любимая песня бабушки — «Эй, моряк». Та, похоже, тоже еë услышала и по мгновению волшебной палочки оказалась на кухне. Галантно, подобно истинному джентльмену, Рома протянул старушке руку, но она, закрыв рот ладонью, стала отмахиваться и хихикать, как маленькая девочка.       — Ну неужели вы откажете своему внуку в танце? — деланно возмутился Рома.       — Пригласи лучше Машеньку! Я старая уже...       — Нет-нет! Увы, я подвернула ногу, — Маша театрально вздохнула и показала на лодыжку.       Хитро улыбнувшись, Рома схватил бабушку за запястье и потянул еë танцевать. Играл припев, они кружились и вертелись в разные стороны. И пусть бабушка сильно смущалась, было видно, что ей весело. А Маша наблюдала за ними и громко хохотала.       Весь следующий день стояла пасмурная погода. Шлёпая по лужам в рыбацких резиновых сапогах и зелёном дождевике, Рома возвращался от Тамары Васильевны. Утром она налетела на него с новостью, что её кошка попала в один из капканов, который местные мужики расставили по всей деревне в изрядном количестве. Бедная женщина и Мотька так сильно плакали, что Рома не смог им отказать, хотя и пытался объяснить, что животных он не лечит. К счастью, всё обошлось небольшим переломом передней лапы. Могло быть и хуже.       По дороге Рома чуть не столкнулся с Владом. Влад, сгорбившись, едва взглянув на него, быстро отвёл глаза и хотел было проскочить мимо, как вдруг Рома решительно окликнул его:       — Подожди!       Влад неохотно обернулся. Лицо его было отвёрнуто, однако Рома всё равно заметил, как с рассечённого лба тонкой струйкой стекала кровь по носу. Прежде чем что-то спросить, Влад разом опередил его:       — Это я… Врезался. В дерево. На велосипеде.       Рома уже устал удивляться. Он знал, что раньше Влад ездил на велосипеде крайне плохо, и обычно не садился за руль. А тут мало того, что ему вдруг захотелось прокатиться, так ещё и велосипед где-то достал. Роме оставалось лишь махнуть рукой в сторону дома деда Коли со словами «Пойдём».       Пока он обрабатывал рану на лбу, неосознанно вспомнил утренний разговор с Машей. Был час рассвета, солнце поднималось над землей. Рому разбудил шум на кухне и когда он встал, застал Машу, которая провела ночь у них дома, на крыльце с чашкой ароматного цикория.       — Маш? — Рома вяло протирал глаза и оглядывался. — Ты чего так рано?       — Рано? — удивилась девушка. — Я уже давно проснулась… Покормила курей, собрала яйца, сварила кашу. Сейчас думаю над статьей.       Рома сел рядом и поинтересовался:       — О чём хочешь написать?       — О Волково. О людях здесь, о красоте вокруг… В общем, о доме.       — Обо мне напишешь?       — Ну, вообще-то, тебя уже занял Макар. Он хочет взять интервью, узнать, какого это учиться в лучшем меде Москвы. Ну и конечно, рассказать всем про будущего выдающегося хирурга страны!       Смутившись, Рома прикрыл лицо руками, чтобы Маша не смогла увидеть, насколько сильно покраснели его щёки. Но она, конечно, увидела и довольно усмехнулась.       — Ты ведь знаешь, что случилось с мамой Влада? — Машин вопрос вышел таким неожиданным и внезапным, что Рома на секунду замешкался, озадаченно нахмурив брови. Растерянно протянул:       — Она умерла…       — Да, много лет назад. И его отец скрывал это. В итоге получилось то, что получилось… Он столкнулся с тем, о чём даже не мог представить. А потом понеслось: отца посадили, переезд в Таллин к дяде. О многом я сама не в курсе. Но знаю лишь то, что эти два года сломали его.       — Должно быть, ему тяжело пришлось…       — И ему тяжело сейчас.       — Надеюсь, всё срастётся…       — Срастётся! — Маша рассмеялась. — Ты своим пациентом так же будешь говорить? «Роман Леонидович, я кажется руку сломал», а ты такой: «Ничего страшного, срастётся!».       — Это другое.       Рома нервно ёрзал на месте, разглядывал свои руки и не поднимая головы заговорил:       — Ну и… Чем я помогу? Последние недели только и делаю, что присматриваю за ним, кормлю, пытаюсь узнать, что случилось… Но ничего не меняется. Я устал, — только и выдавил он из себя.       Устал от того, что ходит по кругу и каждый раз возвращается к одному тому же месту — к тупику.       — А тебе ничего и не изменить. Просто не дави на него, не вини и не осуждай. Будь терпеливым. Конечно, если ты действительно хочешь помочь. А ты хочешь? Готов?       — А как я могу пройти мимо…       — Задам вопрос проще, — Маша в упор посмотрела на юношу, — ты считаешь Влада близким человеком? Он важен для тебя?       — Ну… — замялся Рома. — Он точно не чужак. Мы всё-таки раньше общались и…       — Ром, не ходи вокруг да около. Просто ответь. Да или нет.       Юноша смутился, покраснел и порывисто поднялся с места.       — Какая разница! —сердился он. — Глупый разговор. Я пошёл.       Однако ноги словно приросли к месту. Рома чувствовал на себе пристальный взгляд Маши. Быстро покачав головой и закрыв глаза, он выкрикнул на отчаянном вздохе:       — Да! Да, считаю! Считаю до сих пор. С лета восемьдесят четвертого он всегда оставался важным, близким человеком в моей жизни. Нет, даже не так. Близкими можно назвать тебя с бабушкой, а он… Он по-особенному близок. Все эти два года я вспоминал о нём. Я скучал.       Наконец-то Рома ощутил, что может вздохнуть свободно. Долгое время он говорил себе, что всë, что началось тем летом осталось в прошлом и он не позволит этому повториться. Он считал, что изменился. Больше года он не испытывал этого мерзкого влечения к своему полу, а значит всë прошло. И, между прочим, в Москве его ждёт чудесная девушка, которой он намеревается сделать предложение. Всё стало по-другому.       Пришло время признать, что это не так.       — Ну что ж, — Маша стряхнула руки. — В сложное время близким нужно держаться рядом. Решай, что будешь делать.       Она вернулась в дом, оставив Рому посреди гнетущей тишины. «Не зря говорят, что журналисты суют свой нос во все дела», — проворчал он про себя и зашёл в дом следом за подругой.       Несколько часов спустя Влад сидел перед ним. Сгорбившись, отвернувшись, с раной на лбу. Такой подавленный, потерянный… Его по-особенному близкий, важный, самый дорогой человек. С ним Рома чувствовал себя собой. С ним он вновь ощутил сильные и трепетные чувства, которые не испытывал ни к одному человеку.       Солнечный свет, который появился в жизни Ромы и позволил поверить, что всё получится. «Сколько бы ты не падал, я помогу тебе взлететь», — однажды сказал ему Влад. Теперь пришла очередь Ромы стать солнечным светом для него.       Раскинувшись на кровати, Влад задумчиво вертел в руках карандаш.       — Чаю налить? — предложил Рома.       — Сам.       Влад выжидающе посмотрел на Рому, по-видимому, ожидая, что он уйдёт. Однако он не уходил. Вместо этого принялся ходить по комнате и собирать скопившийся мусор на тумбе: кружки, тарелки, скомканные листы бумаги.       — Ну чего ты здесь крутишься? — раздражённо бросил Влад. — Маша попросила? Бабушка?        Рома замотал головой.       — Хватит уже, — огрызнулся Влад. — Ты помог по дому — дедушка тебе благодарен. Но ко мне по чьей либо просьбе ходить не нужно. Возвращайся в Москву.       Его тон звучал до того твёрдо и резко, что Роме стало не по себе. В другой ситуации он бы разозлился и ушёл, но в тот момент он оставался сдержанным — медленно присел рядом и ровным, тихим голосом, будто успокаивая разбушевавшегося ребёнка, сказал:       — Нет. Меня никто не просил.       — А что тогда?       — Просто… Хочу быть с тобой.       Глаза Влада расширились от удивления. Чуть приподнявшись, он посмотрел на Рому, как бы проверяя, всерьёз он это говорит. Стало неловко. Не выдержав на себе изучающего взгляда, Рома понурил голову и ковыряя кожу вокруг ногтей решил добавить:       — Ты помог мне, помнишь? Наверное, без тебя я бы в итоге стал каким-нибудь трактористом, пахал бы на поле и ничего в своей жизни бы не увидел... Тогда ты поверил в меня, а сейчас я поверю в тебя. Верю, что однажды ты снова заживешь счастливой полноценной жизнью. Заново научишься смеяться, гулять, общаться, видеть мир вокруг себя… Это может произойти завтра, послезавтра или вообще через полгода. Но точно произойдёт. А пока я буду рядом.       — А если не произойдёт? Всё равно будешь рядом?       Так или иначе, всё плохое закончится, думал Рома. Как заканчиваются ливни и на смену угрюмым тучам приходит яркое солнце. Это не будет длиться вечность.       — Буду, — промолвил он после минуты молчания. — Конечно, буду. — На секунду Рома замер, а следом лёг напротив и бережно погладил Влада по волосам, словно фарфоровую куклу. Это вышло как-то инстинктивно и неосознанно. Стук сердца отдавался в ушах, становился всё громче… Он опустил руку и кончиками пальцев провёл по щеке, подцепив подбородок Влада, который тем временем застыл на месте и лишь неотрывно таращился на Рому.       Когда их взгляды встретились и остановились друг на друге, Рома поддался вперёд и одними губами коснулся щеки Влада. Одной рукой ласково провёл по его лицу, а другой накрыл в районе талии, обнял, очень крепко.       Минут пятнадцать-двадцать они так и лежали в постели, слушая, как ночной дождь колотил по крыше и шуршал в кронах деревьев. Вскоре Влад незаметно уснул. Казалось, Рома, не думая ни о чём, ещё долго наблюдал за тем, как он сладко спал, и в конце концов тоже провалился в сон.       С наступлением утра он вышел на крыльцо и вздохнул душистый, полный покоя воздух. Беззаботно пели птицы, нежный ветерок приятно щекотал кожу, а солнце светило так ярко, что Роме пришлось прикрыть глаза рукой. Уголки губ невольно приподнялись вверх. На душе стало хорошо.