Орден Тринадцатых

— Господин Карелин, — обратился к нему строгий мужской голос. — Вы что-то помните?        Слава испуганно огляделся, пытаясь зацепиться взглядом, чтобы не нервничать не так сильно. Но вокруг не было ничего, за что можно было бы зацепиться — белые стены, плитка на полу, недалеко от него сидел человек за компьютером в белом халате. Обладатель мужского голоса поднялся, встал из-за стола, заставляя расправиться ткань. Слава внимательнее разглядывал халат, не застёгнутый ни на одну пуговицу. Почему-то ему казалось, что он сделан из костей или из мертвенно-бледной кожи людей. «Каратели», — тихо пронеслось в его голове. Разве им можно верить?        Слава приподнялся на локтях. К бледно-голубой кушетке его пригвоздили наручники для буйных пациентов. Он чувствовал, как шеи коснулись провода. Что-то сжимало его виски. Но разглядеть, к сожалению, не получалось. Вырваться тоже. Он на пробу дернул руками, но это движение отдалось болью в руках. Следом врач тыкнул на какую-то клавишу на клавиатуре, раздался характерный щелчок. А следом Слава почувствовал, как его тело пронизывает ток. Каждая клеточка содрогнулась, заставляя вновь бессильно упасть на жёсткую кушетку.        Интересно, какой разряд был пущен по его телу? Чего именно добивался от него врач? Они же должны, вроде как, спасать людей, а не бить их током, пригвождая к кушетке. Почему он хотел сбежать? Зачем спровоцировал? «Каратель», — бессильно повторил его внутренний голос, словно объясняя, почему он хотел сбежать, не выясняя обстоятельств. — Господин Карелин, — повторил врач, разглядывая Славу равнодушным взглядом: ему было абсолютно всё равно. — Я повторю свой вопрос, если вы не возражаете, — надменно улыбнулся он. Весь его вид подчёркивал самую отвратительную правду: всё это — элементарная вежливость. Ему всё равно, возражает или нет Слава. Ему всё равно, ведь он выше Славы на три головы: и дело совершенно не в росте. — Господин Карелин, вы что-нибудь помните? — Да, — устало отозвался в ответ Слава. Он начал перебирать факты из своей биографии: детство, юность, родители, семейные праздники. — Помню своё имя… да и… всю свою жизнь. — Слово «орден» вам о чём-нибудь говорит?        У Славы резко заболела голова. Наверное, это последствия удара током. «Каратель», — вновь выдал его уставший внутренний голос. Глупости какие! Ведь слово «орден» значит совсем не это! — Это такая штука, — устало протянул Карелин, — которую дают за особые заслуги. Награда, — тихо проговорил он. — Я не сошёл с ума, если вы меня на это проверяете… Я даже знаю теорему Виета. — О нет, господин Карелин, — поспешно заулыбался врач. — Это просто эксперимент. Вам следует поспать. Когда вы проснётесь, никаких воспоминаний об этом чудовищном инциденте у вас не останется. — Почему? — тихо спросил Слава. — Почему я должен забыть? — Некоторые воспоминания слишком губительны для нас, — холодно объяснял врач, но из-за его тона Карелину казалось, что доктор принял его за несмышлёного ребёнка. — А Урбус заботится о всех своих гражданах, даже если они совершают ошибки. Спите, — внезапно оборвал свою речь врач, стараясь не изменять свой спокойный тон, но из-за стука в дверь он явно занервничал.        Слава серьёзно почувствовал, что у него нет сил. Он тяжело вздохнул, прикрывая глаза. Врач поспешно покинул палату. Слава сумел разглядеть под едва приподнявшейся занавеской от порыва воздуха башни Урбуса за стеклом. Неужели он в столице?        Голоса за дверью даже и не думали переходить на шепот: всё равно Карелин уже засыпал. «В течение этого года любые воспоминания, связанные с объектом, будут самоустраняться из его памяти. Никому не удастся напомнить ему», — говорил врач, кажется, в нотках его голосе расцветала вся гордость за содеянное. «И через сколько они вернутся?» — спросила у врача какая-то женщина. «Если повезёт, то никогда», — довольно сказал врач.        Карелин уже плохо разбирал слова. Врач точно обратился к ней по имени, но оно ускользало от него. Как звали женщину, с которой врач беседовал? Что им нужно от него? Уставший мозг совершенно не хотел анализировать происходящее. Как бы Слава не пробовал бороться со сном, небытие поглощало его всё больше и больше.        Пока его не стали трясти за плечо. Карелин тут ж распахнул глаза, садясь на кровати. Он в непонимании огляделся: вокруг не было больничного антуража. Не было голоса врача, компьютера, проводов на голове и наручников. Он был в своей кровати, в своей спальне на втором этаже своего дома. Те же деревянные стены, небольшие картины, написанные им маленьким. Когда он ещё не решил, что рисование — это не занятие для мужчины, это бесполезная трата времени и средств. А их и так не было. Его тяжелые однотонные занавески, не закрывающие окон.        И какой-то парень в его комнате. Его белая рубашка в темноте почти сливалась с бледной кожей. Он внимательно смотрел на Карелина, не отводя взгляд. Странный холодный огонёк показался Славе смутно знакомым. — Слава, — позвал ночной гость, приближаясь к кровати. — Что случилось? Ты выглядишь… испуганным. — Кто вы? — нервно произнёс Слава, хватаясь за простыню от сковывающего ужаса. — Если вы немедленно не уйдете, я буду вынужден применить силу и… и немедленно вызвать цензоров. — Силу? — удивленно спросил юноша. — Цензоров? — вновь поинтересовался он, а его брови вздрогнули, приподнявшись в удивлении. — Они тебе так сильно промыли мозги? — Кто «они»? — переспросил Слава. — Я не знаю, о чём вы говорите, — отозвался Карелин, немного подумав. Он ведь был дома. Всё это время просто был дома. — «Вы говорите», — нервно передразнил его молодой человек. — Неужели ты не помнишь меня? Я ведь…        Слава снова просыпается, немедленно щипая себя за руку: всё, он точно больше не спит. Он садится, пытаясь понять, где он находится. Это его гостиная. Телевизор, работающий от блока дополнительного заряда, продолжал показывать сериал про врачей — кого-то везли в реанимацию. «Неудивительно, что мне снились эти медицинские кошмары», — вздохнул Карелин, выключая технику — не хватало ещё весь заряд просадить на эти дурацкие сериалы. Ничего хорошего от них не бывает! Только кошмары в голову лезут и лезут.        Его и так мысли о незваном госте никак не отпускали! Слава совершенно не понимал, чем именно его так взволновал тот мужчина: может, он правда просто хотел спрятаться от цензоров, чтобы не оставить больную сестру без опеки? Но куда он тогда делся на площади? А может, это просто был не он? Просто измученный мозг выдал именно такую картинку, как единственно верную? Слава не знал. Он чувствовал, что запутался, что совершенно ничего не понимает, а мир вокруг него становился всё страшнее и страшнее.        Он устало поднялся с дивана, тот поддержал его тихим скрипом. Карелину он напомнил сдавленный крик. Только он понятия не имел, откуда слышал подобные звуки. Скорее всего, отложились в памяти после похорон родителей. Мамины подруги с работы испугались, когда увидели гроб. Они не хотели оказаться там же. Никто не хотел. Свеча на кухне догорала. «Вот же идиот», — отругал себя Слава мысленно. Забыл потушить! Надо было учиться у мамы разумной экономии, пока это было ещё возможным!        Он выглянул осторожно в окно. За ним никого не было, только рассветные лучики бежали по окрестным домам. Скоро включат электричество. Скоро нужно будет на работу. Слава дунул на фитилёк, чтобы свечка перестала гореть. От солнечного света из окна в кухне уже вполне можно было ориентироваться. Во всяком случае, уж разбить яичницу и вскипятить чайник Карелин сможет — газ ведь им ещё никто не перекрыл.        «Ключевое ведь здесь «ещё», — задумался Слава, тяжело выдыхая. В нём боролись два совершенно разных чувства. Первое — какой-то странный, животный страх пред Урбусом, диктующий, что столица делает всё на благо своих парт. А второе — понимание, что их всех загнали в ловушку, оградили забором и лишили всего, чего только можно, называя это «благом» и «безопасностью». — Всё ради благополучия Урбуса, — протянул Слава себе под нос, сильно стискивая зубы, — Комита и всех его парт, — закончил он своё перечисление.        Он медленно умял свой завтрак — яичница из одного яйца и половина ломтя белого хлеба с крепким кофе. На работу он решил приехать пораньше: раз их вчера опустили в честь праздника, надо срочно наверстать упущенное. Может, к пайкам с едой и зарплата не станет меньше. Тогда это будет по-настоящему сытый и богатый месяц.        Стены города были привычно исписаны символами. Слава внимательно вглядывался в каждый из них, словно надеялся, что около одного из кружочков с крестами и рогаткой будет стоять тот самый Окси, выживший из тринадцатой парты.        Ведь их государство, будем честны, убогое место. Центр кишил счастливыми людишками, горел неоновыми вывесками, летали дроны, все были счастливы. Но Слава знал другую его сторону — ту, к которой принадлежал он сам. Лишенную любых привилегий, любых достижений прогресса. Его дом стоял среди разрухи. Но так ведь не может продолжаться вечно, правда же? — Слушай, эти кресты на стенах люди сами рисуют, чтобы надежда не умирала, — сказал появившийся словно из воздуха Светло, заметив, с каким интересом Слава врезается глазами в линии красок на стенах. — А что, если нет? Вдруг, он существует? Вдруг он всех нас спасёт? — Пока больше вероятно то, что цензоры решат, что это ты все стены расписал, — вздохнул Ваня. — Перестань так глазеть на эти надписи, — посоветовал он. — Что ты вообще делаешь на улице в такую рань? — спросил Слава. — Комендантский час только-только закончился. — Я устроился на подработку, — сообщил Светло. — Разношу утреннюю почту в этом районе. — А что стало с прошлым почтальоном? — Поймали за рисовкой одной из таких штук, — кивнул Ваня на стену. — Даже знать не хочу, что с ним стало после. Но теория о выжившем из тринадцатой парты трещит по швам, — холодно заметил он. — Люди сами всё это выдумали и сами создают доказательства. Профессор рассказывал… — И ты веришь какому-то профессору? — ухмыльнулся Карелин. — В их интересах внушать всем, что выхода нет и спасения не будет. — Какой в этом толк? Какую роль в этом может играть обычный профессор? — Управление массами образованных студентов, — пожимает плечами Слава. — Да и мало ли что ещё. — Ты говоришь так, потому что не хочешь думать, — отчеканил Ваня. — Каждый может своим трудом проложить себе путь в Урбус, у нас есть все возможности и… — Как много ты знаешь людей, которые перебрались из Комита в Урбус? — с вызовом спросил Слава.        О своих словах он пожалел прямо в ту же самую секунду. Вышло слишком громко и совершенно не вовремя. Проезжающий мимо патруль затормозил. Светло испуганно сжался. Для него разговоры с теми, кто не верит в справедливость системы, могли закончиться вылетом из университета. Политически неблагонадежный гражданин. — Немедленно сунь мне газету, — почти одними губами произнёс Слава, и Ваня послушно сделал то, что было велено. — О чём беседуете, граждане? — спросил один из трёх цензоров, доставая свою машинку для проверки штрихкода. — Получал утреннюю почту, — улыбнулся Слава, не в силах пошевелиться: всё его тело сжал страх. — Мой давний друг их теперь разносит, — объяснил он. — Он сказал мне, что благодаря милости Урбуса и справедливости системы, теперь он сможет откладывать на второе высшее образование уже в столице. А я решил поинтересоваться, как много людей смогли перебраться из Комита в Урбус. — Урбус действительно заботится о всех своих гражданах, — подтвердил цензор, — даже если они совершают ошибки. Вы можете идти, — произнёс он, обращаясь к Светло.        Ваня немедленно пошёл дальше, оставляя у домиков утреннюю газету. Он пару раз нервно обернулся на Славу, но, столкнувшись взглядами с молчаливыми цензорами, лишь ускорил шаг и больше не оборачивался. — Разрешите проверить ваш штрихкод? — спросил цензор, протягивая Славе руку ладонью вверх. Белая кожаная перчатка блеснула на солнце.        Слава тяжело вздохнул. Его словно вновь ударило током, как тогда, во сне. И фраза была до боли знакомая! Он ведь слышал её от врача из своего кошмара. Карелин ущипнул себя в надежде, что всё это — сон. Но ничего подобного. Он продолжал стоять напротив цензора, протягивающую ему руку.        Карелин протянул руку, на запястье которой красовался штрихкод. Два других цензора подошли ближе. Как только машинка пропищала, что «паспорт» отсканирован, на круглом устройстве другого цензора загорелся экранчик. В воздухе в форме перевернутого треугольника, вершина которого исходила из устройства, появилась голограмма. Слава увидел там свою фотографию, а дальше и все данные.        Глаза цензора побежали по строчкам. — Господин Карелин, вам следует проехать с нами, — мягко произнёс он. — Мы доставим вас в инси.        «Чёрт, чёрт, чёрт», — заверещал в голове внутренний голос. Случилось то, чего Карелин так долго и так сильно боялся! Он станет тем, кто «не уважает принципы и нормы, созданные для безопасности общественности, Урбуса и Комита со всеми его партами». Эта пометка явно ухудшит его положение, которое и так было на грани бедствия! — А как же моя работа, — тихо произнёс Слава, надеясь, что цензоры сжалятся и отпустят его. Но он не был каким-то ценным и незаменимым сотрудником, что, само собой, сокращало любые шансы на подобное. — Мы оповестим вашего работодателя, что вы задержитесь по определенным причинам, — послышался третий голос, более высокий и мягкий, чем у остальных.        Слава огляделся: бежать некуда. Да и бессмысленно это было! Третий цензор, словно понимая, о чем он думает, продемонстрировал в руках трубку — нажатие одной кнопки, всего секунда, и всё тело пронзит удар током. А в паспорте рядом с одной пометкой появится ещё одна: «препятствовал торжеству правосудия и справедливости». И это ещё в лучшем случае! — Бежать совершенно бессмысленно, — произнёс цензор, который сканировал его паспорт, поглядывая на Славу. — Я и не собирался, — тихо отозвался Карелин, медленно вышагивая к машине.        Его ждал долгий и очень нервный путь в инси. А там… будь, что будет.