Орден Тринадцатых

       Евстигнеев не отрывался от своих распечаток даже на минуту и после ужина. Стресс. Именно он способен правильно расшевелить мозг, чтобы вызвать необходимые воспоминания. Но в реальных условиях от стресса не было никакого толка. Точно под лаконичным «стресс» они зашифровали совершенно другое слово. И Ване это ну совершенно не нравилось.        Понятное дело, что этот самый стресс нужен для выброса адреналина в кровь. Подошёл бы сильный испуг или какая-то безвыходная ситуация, в которой остро необходимо придумывать кучу вариантов действий: само собой, ради выживания. Именно в такой ситуации мозг начнёт шевелиться именно так, как нужно. Но что делать, если оно не работает? Даже при обилии кучи таких ситуаций!        Триггеры. Нужен сильный триггер во время стресса. Но что могло подойти? Нашивки с лаконичным «13» не имели никакого эффекта. Точно сама идея Ордена взялась из воздуха, а не была рождена в одной слишком умной голове. Казалось бы — купол! Идея, ожившая точь в точь! И он не оказался достаточно сильным триггером. Хотя, куда сильнее?        Быть может, сработал бы белый халат? Куча проводочков? Привязать к больничной койке? Но эти идеи казались скорее дикими, чем адекватными. Ване всё больше нравился вариант с тем, чтобы просто вколоть пару кубиков адреналина, а затем показывать вновь и вновь чертежи и схемы, чтобы вернуть разум на место.        Такими технологиями можно было бы исцелить любого! А люди по партам продолжают умирать от давно побеждённого туберкулеза, пока они могут изменить у человека даже его самоощущение. Просто взять и отнять его личность!        Ваня тяжело вздохнул, делая новый глоток кофе. Как бы ни было хорошо в Ордене, кофе дома был намного вкуснее. А иногда для счастья Евстигнееву не хватало именно вкусного кофе. Что-нибудь вроде ароматного капучино, но штаб мог предложить только странную жижу, разбавленную жирным молоком. Никак не выпендриться! Ни тебе кокосового, ни миндального, ни матчи. Сейчас Ваня скучал даже по матче, которую раньше никак не мог признать и считал противной болотной жижей. Но теперь-то он знал, что было той самой жижей на самом деле!        Но Ваня ещё свято верил, что доживет до того дня, когда вкусный кофе будет в каждом доме. Ведь для счастья его иногда более, чем достаточно.

***

       Слава налил себе стакан воды, опустошая его за два глотка. А потом ещё один. Напиться он никак не мог, поспать тоже — его бесконечно мучали кошмары. Быстро меняющиеся картинки буквально взрывали мозг. Карелин не мог ухватиться ни за один образ, что пугало даже во сне: было чудовищное ощущение, что он медленно сходит с ума.        Он очень боялся, что нарушит какое-нибудь правило Ордена своими ночными вылазками на кухню. Слава, само собой, во имя безопасности даже свет не включал, но всё равно было тревожно. Голова, полная самых разных событий за прошедшие сутки, разрывалась от обилия информации. Вероятность того, что какой-то важный эпизод из жизни в Ордене просто вылетел из неё, была довольна высока. А попросить напомнить было некому — Слава побоялся стучать в комнату Мирона, не желая потревожить его сон.        Но в чем-то Карелину было легче, нежели он предполагал. Например, с ногой. Ваня оказался замечательным врачом. Мало того, что именно он спас Мирону жизнь после того выстрела, так ещё и Слава не ощущал никакого дискомфорта в ноге. Евстигнеев проболтался, что часть медикаментов была украдена из самой столицы, поэтому они работали быстро, исцеляя ткани и клетки с небывалой скоростью. Правда, слишком быстрой она была только для Славы. У него среди всех знакомых были те, кто погиб от туберкулёза. А тут, оказывается, Урбус располагал лекарствами, способными излечить всё что угодно за пару таблеток или уколов.        Комит со всеми его партами был для столицы лишь расходным материалом. От этой мысли становилось горько. Сколько сил и здоровья Слава положил на благо общества и этого могущественного Урбуса! А они просто отняли у него всё, ни в чем не нуждаясь долгие годы. Семьдесят лет со дня первой попытки что-то изменить. И никакого успеха!        А теперь Слава видел другую жизнь: он работал, и его кормили; он был под защитой общества, которое трудилось. И если были проблемы — их старались решить. Карелин видел, что Ваня действительно принимал всех желающих попасть к нему на приём, даже если время приёма приходилось растянуть на пару часов. Другие медики поступали абсолютно также в свои смены.        А техники! День и ночь сидеть перед мониторами, контролируя появления вблизи патрулей цензоров, проверяя целостность спасительного купола. У Славы бы давно взорвалась голова от такого обилия информации и работы.        А ведь еще и обучение новичков. Это надо в своё свободное время проводить им лекции о технике или о человеке. Показывать, рассказывать и объяснять так, чтобы каждый желающий понял. Ведь если умрет один техник, то на его место будет тут же необходим другой. Да и расширение штата было в интересах Ордена — больше новых людей в деле означало больше новых идей и возможностей для улучшения жизни.        Строители не только строили домики. Они же были и за сантехников, и за электриков. Вся бытовая жизнь Ордена лежала на их крепких плечах. Повара день за днём готовили обед на тысячу людей! А затем мыли всю посуду. Славу это искренне восхищало. Сколько сил они умудрялись вкладывать в эту рутину! И никто ни дня не жаловался. Каждый был счастлив, что Урбус с его контролем и насаждаемым культом страха остался где-то далеко. Здесь у них было всё.        Единственное, из-за неспособности обеспечить детей, здесь процветали принудительные аборты. В условиях леса и постоянного страха раскрыть месторасположение штаба было просто невозможно растить новое поколение. Нужны были люди, способные контролировать себя и своё поведение. Семнадцатилетний Слава был самым младшим среди всех членов Ордена. — Ты чего не спишь? — поинтересовался Мирон, застывая перед входом в кухню.        В его руках был небольшой переносной фонарь с ручкой, освещающий часть гостиной, пол кухни и его силуэт. Слава зажмурился, невольно поймав белый луч глазами. — Не спится, — честно признался он. — Голова немного кругом идёт от всех этих новостей, если по правде. Мне всякая ересь снится. — Какая? — тихо спросил Мирон, заходя на кухню. — Если рассказать, то кошмар не сбудется.        Несмотря на то, что это был его дом, Мирон всё равно вёл себя так, точно он здесь гость, а не хозяин. Он по-доброму говорил со Славой, не торопя его и никак не давя на него. Это было приятно. Особенно, после общения с цензором.        И Мирон ждал его ответа! Хотя, судя по внешнему виду, он собирался куда-то уйти. Фонарь в руке, тёплая и плотная толстовка болотного цвета, тёмные штаны, чей цвет было невозможно различить из-за падения света, те самые берцы. — Как будто меня снова допрашивает цензор в инси, — рассказал Слава. — Кто такой «Мирон Фёдоров»? Один и тот же вопрос, за которым следует удар головой об стол. Кровище море. Потом сразу просто бесконечные стены с оранжевым «13». Потом больничная палата. Потом снова: «Что вы знаете о Фёдорове?» и удары по телу. Удары током. А ещё точно я начинаю задыхаться под водой, но меня держат за шею, не давая вырваться. И много подобного. И постоянное это дурацкое: «Что вы знаете о Мироне Фёдорове?». «Смерть или правда» противным женским голосом.        Слава закончил с пересказом самых ярких кошмаров, приходящих к нему этой ночью. Были и ещё фрагменты, но они походили на бред сумасшедшего. Карелин совершенно не мог различить в них ничего членораздельного, только сбор различных оттенков, предметов, голосов и звуков. — Ты просто до сих пор в шоке, что я существую, — улыбнулся Мирон. — Я помню твоё удивление тогда, в спальне. Так что это вполне естественные образы, которые только мог подбросить твой мозг, — объяснил он. — Тебя недавно уже допрашивали за мелочь. Теперь ты осознаешь всю серьёзность происходящего и боишься оказаться в интеррагате. И мозг, как бы заочно готовя тебя к подобному раскладу, чтобы потом не было так страшно, показывает возможные вопросы и действия любого цензора. Это стресс.        Слава понимающе кивнул. Он сам себе это примерно так и объяснял, просто менее научно. Ему очень нравилось, что Мирон был таким умным и мог всё так подробно объяснить, без всяких «э» и «а», «наверное» и «должно быть». — Хочешь, я позову Ваню, и он принесёт тебе снотворное? Сможешь нормально поспать, без кошмаров, — с готовностью предложил Мирон. — Да нет, — пожал плечами Слава. — Сам усну, не велика беда. Зачем Ваню будить? — Да он не спит ещё, — улыбнулся Мирон, кивая на фонарь в своей руке. — Мы перед сном всегда выбираемся за пределы купола, смотрим, что и как. Воздухом дышим. Гуляем по лесу. Даём мозгу отдохнуть. — А-а, — протянул Слава. — Понятно. Но я все равно справлюсь без таблеток. Совсем не хочется глотать лишних пилюль. Кому-то они могут быть нужнее. — Такую веру в общее благо в тебе Урбус воспитал? — с улыбкой поинтересовался Мирон. — Ага, — кивнул Слава, наконец отправляя стакан с водой от себя на стол. — Я ведь всю свою сознательную жизнь, сразу после смерти родителей, искренне трудился на благо общества, Урбуса и Комитат со всеми его партами, — пожал плечами юноша.        Мирон понимающе кивнул. В речи Славы не было ни одной издевательской нотки об идее всеобщего блага, а сам Фёдоров подобным грешил предельно часто. Даже до создания Ордена. — Знаешь, а я думал, что собачьи условия заставляют заботиться только о себе, — удивился Мирон. — Когда вам всем постоянно плохо, вы начинаете думать и друг о друге, помогать тем, кому намного хуже, чем тебе, — предположил Карелин. — А вот когда тебе искренне хорошо, то как другим уже и не особо важно. Только в роскоши просыпается эгоизм. — Если сам еле сводишь концы с концами, то как можно думать о том, чтобы помочь другим? — не понял Мирон. — Самому выживать надо как-то. — Если бы всё было так, как ты говоришь, то ни одна древняя община ни за что бы не выросла в цивилизацию, — оспорил Карелин, подливая себе ещё воды в стакан. — Я пойду к себе, ещё раз попробую уснуть. Надеюсь, вы хорошо погуляете, — дружелюбно улыбнулся он, забирая стакан со стола. — Заранее спокойной ночи. — Сладких снов, — отозвался Мирон, оставаясь в одиночестве на первом этаже дома.        Фёдоров вышел из дома, не закрывая за собой дверь на электронный замок. Мало ли Славе придётся куда-то экстренно выйти. Совершенно не честно отнимать у него шанс на спасение в любой ситуации. А они пока не успели ни записать его голос для команд, чтобы управлять домом, ни записать в программу его отпечатки пальцев. Домики, созданные для «основателей», были оснащены гораздо лучше, чем домики для всех остальных. В этом, конечно, помогал их маленький и компактный размер. И, в случае чего, они смогут оставаться незаметными для локаторов даже при падении купола.        Мирон добрел до их обычного места встречи с Ваней. Тот был без фонаря, и Фёдоров, спохватившись, выключил свой. Евстигнеев улыбнулся его поспешности, привычно пожимая руку друга и, не отпуская её, потянул Мирона к себе, чтобы пару раз хлопнуть его по спине. — Выглядишь задумчивым, — сразу разглядел Ваня, начиная шаг в сторону выхода из-под купола, к их любимому месту, чтобы поговорить без лишних ушей. — Да Слава не спал, — рассказал Мирон. — Мы с ним поговорили о всеобщем благе, и я немного запутался. — И как же такого взрослого дядю умудрился запутать ребёнок? — хохотнул Евстигнеев.        Мирон сразу наградил его острым и осуждающим взглядом синих глаз. Огонь, вспыхнувший в них, обычно пугал всех. А Ваня уже слишком привык, чтобы бояться. Он знал Фёдорова вдоль и поперёк. Ваня буквально оперировал его, извлекая пулю, чтобы не пострадал ни один орган. И этот случай был намного сложнее, чем вытащить патрон из ноги Славы. С ранением Карелина дело было пятнадцати секундным благодаря имеющимся технологиям. — Когда я жил в двадцатой парте, то мне всего не хватало. Я не ел, мало спал, еле-еле покрывал их бессовестные поборы. И я думал только о себе, — рассказал Мирон. — А Славу те же самые условия научили жить так, чтобы думать о всех и о всеобщем благе, — добавил он, опуская глаза в пол. — А то, что вы просто разные люди, ты не учёл? — Объект А в таких же условиях, как и Объект Б, — перевёл все в формальность Мирон. — Почему Объект А идёт по одному пути развития, а Объект Б по другому? — То, что было вложено изначально в Объект А и в Объект Б, — отмахнулся Ваня. — Ты мучаешь себя совершенно не тем, чем нужно, Фёдоров. — Кости, кровь, плоть… — Ментальная сторона вопроса, Мирон, — тяжело вздохнул Ваня. — У нас одинаковый мозг! — Ты уверен, что это тот самый вопрос, который стоит ста процентов твоего внимания? — уточнил Евстигнеев. — Просто, — помялся немного Фёдоров. — Если брать в расчёт базовую «начинку», то выходит, что я изначально человек более гнилой, чем Слава. Он — о мире, я — о себе. — С чего ты взял, что думать о себе — это плохо? — непонимающе спросил Ваня. — Ты думал о себе, и где ты оказался? Он думал о всех и получал по лицу в интеррагате от цензора. И что хуже? Кто кого спасал? — Я понимаю, — кивнул Мирон. — Но это всё равно ужасно несправедливо. Он со своей риторикой стал бы мучеником. Я со своей — идиотом. Вот и вся разница. — Да какая разница, кто мученик, а кто идиот? Идея-то одна и та же: вырваться из лап Урбуса. — И тебе не кажется это оскорбительным? Я же явно достиг большего… — Да обществу вообще все равно, кто и чего достиг, — отмахнулся Ваня. — Захотят, и котёнок, погибший под колёсами машины цензоров, станет символом революции. Им нужен символ. И они найдут его везде. — А какой символ сейчас? Три креста? — Нет, — со смехом отрицательно покачал головой Ваня. — Выживший из тринадцатой парты их символ. И плевать им, что всем, кто мог бы родиться в тринадцатой парте в день бомбежки, уже было бы за семьдесят. — До бесконечного глупо, — вздохнул Мирон. — Зато идея. Они буквально сами придумали себе мученика. И плевать им, что его никогда не существовало. Надежде всегда нужен символ. Как и революции.