Орден Тринадцатых

       Только вот Слава дома не спал. Когда Мирон вернулся, тот сидел на кухне, раз за разом наливая себе воду в стакан дрожащей рукой, а потом залпом опустошал его до дна. Когда Мирон появился на пороге и свет автоматически вспыхнул, Карелин рефлекторно зажмурился, удивлённо поглядывая на Фёдорова. — Боже, мне показалось, что у тебя над головой нимб, — заявил со смешком Слава, потирая глаза. — Вот это явление Христа народу. — Ты чего не спишь? — удивлённо спросил Мирон. — Ждал явления? — Сначала кошмар, а потом услышал вертолёт, — отозвался Слава. — Испугался, что вас заметят и убьют. Все противники Урбуса они ведь всегда умирают… по счастливой для них случайности.        Мирон понимающе кивнул. Он ногой подцепил стул за ножку, отодвигая его от стола, присаживаясь рядом со Славой, по его левую руку. Карелин уселся во главе стола, поэтому их отделял друг от друга лишь угол. — По ночам вертолёты летают довольно часто, — сказал Фёдоров, стараясь говорить совершенно спокойно, точно они не могут открыть по ним огонь на поражение. — Сейчас и днём время от времени станут, попытаются выследить. Мы ведь украли человека прямо из инси, сомневаюсь, что цензоров за это погладили по голове. — И они отыгрались, — напомнил Карелин. — Ваня сказал, что теперь вы не сможете спасти своего друга. — Старая схема, — отмахнулся Мирон. — Когда хозяин бьет своего пса, пёс кидается на тех, кто перед ним беззащитен. Самая низкая злоба. — Разве злоба может быть высоким чувством? — непонимающе уточнил Слава. — Когда человек ненавидит кого-то всем сердцем, он никогда не опустится до мелких пакостей, — пожал плечами Фёдоров. — Если это не мелочный человек. Он скорее придумает гениальный план мщения. — Нет, — отрицательно покачал головой юноша. — Только мелочный человек захочет мстить. Настоящий человек найдёт в себе силы простить. Однажды проснувшийся без щемящего чувства в сердце, позволит себе жить дальше. — Разве месть и злоба мешают жить дальше? — непонимающе спросил Мирон. — Конечно, — кивнул Слава. — Месть замыкает тебя. И в каждом твоём действии ты возвращаешься к ней. Ты так и остаешься в прошлом, пропуская мимо всю свою жизнь.        Карелин выглядел на удивление спокойным. Мирона же в такие моменты захлестывал нервоз — ему слишком сильно хотелось доказать, почему он прав. Но подмечая спокойствие Славы, его размеренные жесты и тихий голос, он чувствовал, как успокаивался. Всё-таки Евстигнеев был прав: было в юноше что-то такое, что слишком уж притягивало Мирона. Заставляло восхититься.        Впрочем, мысли об отношениях или вроде того занимали сейчас далеко не самое первое место в голове Фёдорова. Проблем они приобрели выше крыши, и их нужно было решить как можно скорее. Да и, признаться честно, он уже давно не устраивал никому конфетно-букетных периодов. Ухаживал последние свои годы в Комите лишь за болеющей сестрой. Как вообще принято показывать свою симпатию и расположение к человеку? — Хочешь, я сделаю тебе чай? — внезапно предложил Мирон.        Сестре он часто делал чай. Он готовил ей есть, покупал лекарства и всячески старался продлить её жизнь. Правда, не смог. Сейчас Славе не нужны были лекарства, но вот чай — это всегда хорошее решение. Да и Карелину он жизнь всё-таки спас: кем бы он стал, получив пометку, что отсидел в интеррагате? Его бы в миг лишили всего, что у него было. — Можно с ромашкой? — тихо спросил Слава. — Я не теряю надежды поспать. — Можно, — кивнул Мирон, поднимаясь со стула. — И сон к тебе придёт, — пообещал он. — Обязательно придёт.        Фёдоров довольно быстро заварил чай — чайник был почти горячим. Он заварил пакетик с ромашкой, потыкал его ложкой в кружке и поставил перед Славой, усаживаясь с другой стороны от него. — Спасибо, — произнёс неловко Карелин, отпивая чай. — А есть не хочешь? — заботливо поинтересовался Мирон. — Может, что-то нужно?       Карелин неоднозначно повёл плечом, точно прикидывая, о чем вообще можно просить в такой ситуации, да и можно ли вообще.        Забавно, на самом деле, для всего Урбуса Мирон был мёртв, а значит, Слава буквально вёл беседу с ходячим трупом. Оксюморон какой-то, не иначе. — Я не хочу есть, — наконец отозвался Слава. — Я очень хочу спать, но никак не получается из-за тревоги. Мне кажется, что пока я сплю, мир может обрушиться. Упадёт бомба прямо на крышу, нас всех потравят, как тараканов… да что угодно! — Я тебя уже вытаскивал из инси, — напомнил Мирон. — Из горящего дома уж тем более смогу.        Фёдорова искренне поражали чужие эмоции. Слава был настолько настоящим, что становилось страшно. Как двадцатая парта не вытравила это из него? Как не выбил цензор в интеррагате? А его мысли! Мысли, не свойственные импульсивному подростку. Но штрих-код на его запястье говорил однозначно: «Семнадцать лет». И это против Мироновских тридцати трёх. И Фёдоров ощущал себя во многих вопросах не таким умным, не таким знающим и не таким человечным. — А что планируете дальше? — поинтересовался Слава, делая небольшой глоток горячего чая с ромашкой. — Жить, — пожал плечами Мирон.        По взгляду Карелина было понятно, что ответ его не устроил от слова совсем. Юноша явно ожидал чего-то другого. — Жить? — переспросил он. — А революция! Народ только вас и ждёт… — И тут же испугается, — объяснил Мирон. — Его надо спокойно готовить, а это требует время и… — И нет никакого времени, — напомнил Слава. — Всю жизнь под куполом скрываться, серьезно? — Народ ещё надо научить бороться, — поспорил Мирон, но тут же прикусил свой язык, замечая огонь в чужих глазах. — Народ лучше вас знает, как бороться, он озлоблен! Комиту не хватает лишь искры… — И какую искру ему дать?       Слава задумался всего на секунду. Ответ был очевиднее, чем казалось Мирону. Более того, большую часть он уже сделал. — Раз у вас есть спецы, — напомнил Карелин, — запишите обращение. Ты жив, и ты готов бороться за Комит. И ты уже спас меня из инси, значит, можешь вытащить и других. У них появится мотивация. Негласный лидер. Пусть обращение транслируют по всем телевизорам! — Стать настоящей живой мишенью? — неуверенно спросил Мирон. — Они и так хотели убить тебя, — сказал Карелин. — Они думают, что добились этого. Покажи им, что ты готов бороться. До последнего.        Мирон задумчиво кивнул. В принципе, Слава предложил совсем не плохой вариант. Правда, пока Карелин думал, что бороться стоит до последнего вздоха, Мирон почему-то решил, что куда безопаснее биться до последнего человека, готового встать на их сторону. Вот такой парадокс. Отряд не заметит потери бойца, но истинный лидер помнит каждого, кто пролил за него свою кровь.        Только страх всё равно не отпускал Мирона. Раньше у него был стратегический козырь — для Урбуса он мертвец. Теперь же они захотят повторить триумф с его убийством — и на этот раз не успокоятся, пока не увидят его труп собственными глазами. Как бы не было прискорбно, решая идти вразрез системе, Мирон точно сам нарисовал красный крест себе на лбу. Урбусу оставалось лишь прицелиться. — Сделаю я это, и дальше? — неуверенно спросил Мирон. — Призови их к беспорядкам, — не задумываясь, ответил Слава. — Пусть покажут Урбусу, кто есть власть.        «А сами будут прятаться под куполом?», — осуждающе прозвучал в голове голос Вани. Он это точно не одобрит. И Мирону из-за этого тоже совсем не хотелось соглашаться. Хотя жар речи Славы, огонь в его живых глазах однозначно сбивали с толку. — Их всех перебьют, — подвёл итог Мирон, вспоминая судьбу тринадцатой парты. — Глупости, — закачал головой Слава. — Важно только найти способ давления на Урбус, добиться массовости. Если каждый человек каждой парты скажет, что он против, то уничтожение всех неверных само собой приведёт к падению режима. Им будет некем управлять!        Мирон немного тормозил, не успевая за скоростью мысли Славы. Боже, тот слишком легко генерировал идеи насчёт этой революции. — А как ты добьёшься гарантии массовости? — Всему нужна искра, — напомнил Карелин. — Если показать народу, что побеждают они, а не Урбус, то вера не угаснет. — Как просто управлять толпой, — тяжело вздохнул Мирон, пряча лицо в ладони. — А ценность? Ценность человеческой жизни?        Ваня бы спросил именно это. Мирон же просто задаёт наиболее вероятные его вопросы, чтобы потом не попасть в просак. — А Урбус разве ценил наши жизни? — спросил Слава. — Пора наконец отодрать с людей оковы. Некоторые игры стоят своих свеч.        Мирон вздохнул. Сколько людей пойдёт за ним! Сколько неминуемо погибнет… и всё это будет оставаться исключительно на его совести. Как с этим смириться? — Мне кажется, — тихо проговорил Мирон, — нам пора спать. Утро вечера мудренее.        В доказательство своих слов Фёдоров зевнул, и Слава тут же подхватил его зевоту. Время было уже позднее. А под утро их и так начнут мучить кошмары.