Орден Тринадцатых

       Утро стучалось в окно золотыми лучами тёплого света. Эта осень была чем-то особенным. Она ярко сияла багровой листвой в окнах, оттеняя их ещё зелёными красками. Слава беспокойно оглянулся, понимая, что он не один. — Господин Карелин, — произнёс цензор в белом костюме. — Вам следует пройти с нами.        Слава сам не понял, как он вскочил с кровати. Почему побежал к окну? Почему за окном был город, а не лес, окружающий спасительный купол Ордена? Карелин в спешке стал распахивать окно, и даже успел сигануть в него.        Карелин бежал по совершенно незнакомому месту, но он знал, куда ему следует бежать. Почему-то он был уверен, какой поворот ему нужен, чтобы спрятаться. И резкая боль в ноге. Намного резче, чем боль, которую он испытал недавно в инси, когда Ваня выстрелил в неё. «Почти у цели», — подумал он, оборачиваясь. «Только бы они не увидели, куда я запропостился, — пронеслось в голове у юноши, — иначе я всех подставлю». Но цензоры уже завернули за угол.        Слава стоял к ним лицом и лицу, понимая, что теперь ему уже некуда бежать. Боль от шокового датчика постепенно усиливалась. Ещё чуть-чуть времени, и у него точно потемнеет в глазах. — Господин Карелин, — строго произнёс цензор. — Зачем же убегать? — спросил он, точно с самого начала знал, что у Славы ничего не выйдет.        И разум резко, с болью захватила темнота.

***

       Слава чувствовал, как иголка медленно впивалась в его кожу. Он чувствовал, как она пронзала клетки. Чем вызвана такая чувствительность? Слава не знал. Ему ничего не было понятно. — Какой выносливый, — щебечущим голосом произнесла медсестра. — Знаешь, другой бы на твоём месте давно бы умер. — Жаль, что я нет, — прохрипел Слава.        Карелин слышал, что это всё говорит он, но ему почему-то казалось, что это чужой голос. Точно он ему совершенно не принадлежал! Слава занервничал, но совершенно не подал виду. Медсестра продолжала обхаживать его, сверкая глазами и белоснежной улыбкой. — Никто не позволит вам умереть, господин Карелин, — ласково, но точно заискивающе произнесла та, наклоняясь над его лицом.        Чёрные, сальные пряди волос, выбившиеся из тугого хвоста, щекотали лицо Славы. Он хотел дернуться, хотел оттолкнуть её, но ничего не получалось. — Начнём сначала, — также ласково, почти мурча, произнесла медсестра.        Она отошла к компьютеру, стуча каблучками. Цок. Цок. Цок. Одиноко щелкнула клавиша. Сначала Слава не почувствовал ничего. А потом по его венам словно стало литься раскаленное железо. — Черт, — слетело с его губ.        Это было последней членораздельной фразой, которая вылетела из его уст. Дальше были только крики боли. — Тебя лихорадит, — заявил Мирон, отпуская прохладную, смоченную в чем-то тряпку на лоб Славе.        Тот смотрел на Фёдорова удивлённо. Стоило открыть глаза от кошмара и вот тебе, пожалуйста, Мирон уже нависает над ним. Мирон был только в трусах, показывая Карелину блеск белоснежной кожи. Неужели главе не могли сшить пижаму? Кошмар! А ему-то не холодно так стоять? Пол-то деревянный! — А как ты это понял? — тихо спросил Слава, совсем ничего не понимая. — Ты бы слышал, как ты орал, — заявил Мирон. — Я очень ждал, когда ты наконец проснёшься. Ещё и лоб потрогал, а на нем можно омлет сделать. — Я кричал? — удивлённо спросил Слава. — Ага, — кивнул Мирон. — Опять кошмары?        Карелин кивнул, вспоминая свой сон. Удивительно, но ни один из его кошмаров не покидал его головы. Он помнил все, что ему снились. Даже те, которые снились ещё в Комите. — А что снилось? — поинтересовался Мирон, присаживаясь на край выделенной Славе кровати. — Больница, — отозвался Слава, касаясь лба через прохладную тряпку, думать так было проще. — Какая-то женщина. Она мне сказала, что другой бы давно умер на моем месте. А потом тыкнула по клавишам, и точно по моим венам железо полилось растопленное. А перед этим… я бежал по незнакомым улицам. А за мной гнались цензоры.        Мирон тяжело вздохнул. Почему-то это вышло слишком говоряще. Слава за секунду понял, что он тоже расстроен из-за его кошмаров и ему жаль, что все так. — Впечатлительный ты мальчик, — улыбнулся Мирон. — Давай изменим одни впечатления на другие? — Как? — тут же спросил Слава, готовый на всё, чтобы избавиться от кошмаров. — Я тебе кое-то покажу, — улыбнулся Мирон, протягивая Карелину руку.        Слава, поколебавшись с секунду, уверенно прячет чужую ладонь в своей. Наверное, Мирон был единственным, кому здесь можно было доверять. Поэтому, когда тот позвал его посмотреть на что-то новое и впечатляющее, он был готов пойти. И даже страх перед Урбусом и его патрулями скрылся в тени почти по-детски чистого любопытства.        Мирон улыбнулся вполне довольно. Славе показалось, что он совершенно не был уверен в том, что Карелин за ним куда-то пойдёт. Ну а с другой стороны, если не брать в расчёт доверие и любопытство, то куда ему деваться с подводной лодки? Это только цензоры не боятся — они не утонут, они в батискафе.        Куда его мог отвести Мирон? Что он мог показать ему такого впечатляющего, что точно перекроет впечатления от инси, интеррагата, выстрела в ногу? Что спасёт от осознания, что легенда со стен в двадцатой парте стоит перед ним? Он живой! Фёдоров существует!        И теперь это чудовищное: «Кто такой Мирон Фёдоров?», — преследует его в каждом кошмаре. Слава сам не мог полноценно ответить на этот вопрос, ответить так, чтобы полностью удовлетворить своё безграничное любопытство. Но делать что-то с этим было уже пора. Он ведь слепо доверяет человеку, о котором знает только имя.        Мирон потянул его за руку с кровати. Слава сполз с неё, оставляя мокрую тряпку на изножье кровати. Он стоял перед Фёдоровым в трусах и футболке, одной из трёх , которые ему выделили. Он выпустил руку Мирона из своей, поспешно натягивая штаны. Фёдоров немного потерянно и неловко спрятал руку, которую ещё секунду назад держал Карелин, за спину. — Тебе ведь тоже нужно одеться, — произнёс Слава, бегая глазами в поисках второго носка, который пропал куда-то. — Я надеялся, что ты пройдёшься со мной, — пожал плечами Мирон. — Ты ведь еще не видел мою комнату.        О-чу-меть! Мирон хотел показать ему свою комнату! Слава на секунду решил, что это буквально залезть в его мозг и понять, как и что устроено. Интересно, у него разбросаны вещи? Или, может, он перфекционист до мозга костей.        Карелин наконец нацепил на себя второй носок, прыгая с секунду в позе цапли. А затем с готовностью пошёл за Мироном в его комнату. Тот не спеша толкнул деревянную дверь, проходя во внутрь.        Карелин, попадая в комнату, нетерпеливо огляделся. И каково же было его удивление — у Мирона практически не было своих вещей. Он совершенно не обжил комнату за столько лет! Фёдоров полез в шкаф. На полке Слава увидел несколько «комплектов» одежды. Одинаковых. Точно Мирон просто ежедневно менял рабочую форму.        Карелин даже расстроился такому повороту событий. Как это так! У великого и ужасного Оксимирона за душой нет ничего материального. Точно ему действительно было не надо. У основателя целого Ордена был заштопанный носок! Причём чёрная ткань была сшита грязно-красными нитками. — Я думал, что тут королевские покои, а ощущение, будто здесь никто не живет, — протянул Слава, разглядывая комнату внимательнее. Ничего на полках. Даже пыли нет. — Ну, из меня плохой организатор уюта, — улыбнулся Мирон. — Да и я… максимум тут могу полежать, книгу почитать. А в остальном мне некогда. — Да, и что читаешь? — спросил с улыбкой Слава. — «Приключения Тома Сойера», — немного стыдливо проговорил Мирон, опуская глаза в пол. — На другие книги мне никогда не хватало денег, а эту мне подарили. Сейчас, — протянул он, задумчиво, но торопливо наклоняясь к тумбочке.        Фёдорову было немного стыдно, что к своим тридцати трём годам, это было единственным, что он прочитал. У Славы на втором этаже, ещё в двадцатой парте, когда он залез к нему через кухонное окно, Мирон разглядел много-много разных книг на полках. А ему его первую книгу подарили на его тридцатилетие. Всего три года назад.        Он осторожно протянул Славе книгу, вытащенную из тумбочки. Карелин улыбнулся. Мирон относился к ней с такой бережностью! Точно эта была настоящая реликвия.       Хотя Слава такое отношение к книгам понимал. В Комите они были очень дорогими. Карелин так и не смог пополнить свою библиотеку, оставленную ему родителями. Не хватало денег.        Он осторожно открыл книгу. На первой странице ручкой было написано: «Надеюсь, ты полюбишь читать». — Забавно, — улыбнулся Слава, — почерк похож на мой.        Мирон в ответ лишь пожал плечами. Он быстро переоделся, позволяя Карелину пока рассматривать единственную дорогую вещь в этой комнате. А потом он осторожно протянул руки, забирая произведение Марка Твена, вновь пряча её в тумбочку.       За окнами уже играл рассвет. Как скоро их позовут на завтрак? Но Фёдорова мало это волновало. Он взглядом попросил Славу идти за ним и не отставать. И уже через минуту они попали в утреннюю прохладу леса.        Мирон вёл Карелина ровно за пределы купола. Да, безопасного купола, который мог бы спасти от преследований из Урбуса. Видно, то, что он хотел показать, было чем-то слишком масштабным. Иначе бы, само собой, Мирон бы ещё давно притащил это в безопасное место.        Они шли по лесу молча. Слава не знал, что было бы уместным спросить, а Мирон просто не стремился заводить диалог. Карелину казалось, что тот улетел в своих мыслях слишком далеко — куда-то вне времени и пространства. Куда-то, где Славе его ни за что не достать. — Ещё чуть-чуть, — произнёс мужчина, придерживая ветку дерева.        Но для Карелина не играло значение расстояние: им двигал слишком живой, слишком дикий интерес к окружающему его миру. Принципиально новому, раскинувшемся за пределами Комита. — Вот и пришли.        У Славы перехватило дыхание. Они стояли на настоящем обрыве. Ему мерещилось, что он слышит, как крупицы земли слетают вниз и разбиваются. Под их ногами продолжался лес. Бесконечный лес! И там бы цензоры замучились искать… с их-то технологиями. — Там безопаснее, — произнёс Карелин. — Почему орден спрятан не там? — Неудобно выбираться в Урбус и Комит, — пожал плечами Мирон. — Да и… я так и не придумал, как безопасно спуститься. — Ты просто решил не давать думать об этом технарям! Можно что-то придумать, — протянул Слава, — точно можно! — Может, тогда придумаешь ты?

***

       У Славы из головы не выходил вид. Такой лес! Ни один вертолёт не разглядит что там за бесконечной листовой. Да и слишком далеко от Урбуса. Высматривать там будут только самые идейные цензоры. А Карелину свято хотелось верить, что таких на службе не очень много.        Он устало ковырялся в супе прибором, пытаясь придумать, как перетащить за пределы обрыва целую деревню. Надо ведь ещё сделать это незаметно! Хоть мантию невидимку на них надевай.. — Если есть суп вилкой, он не уменьшится, — сообщил Евстигнеев, присаживаясь рядом со Славой. — И ты не наешься, — как бы невзначай добавил он.        Карелину всё равно приятно было — заботится. Сам в него целился, а теперь переживает, что он не наестся! Ну не сказка ли? — Да я так, в мыслях своих витаю, — пожал плечами Карелин. — И о чем думы думаешь? — спросил Ваня, отводя взгляд от Славы на свою порцию обеда. — Мне Мирон показал лес, который после обрыва, — отозвался юноша, разглядывая вилку, испачканную в супе. — Там ведь безопаснее. Думаю, как туда можно перетащить всё, что есть здесь. — Не успел освоиться, а уже реформы проводишь? — спросил с ухмылкой Ваня. — Реформы — это когда улучшения, а там явно тяжелее будет первое время, — отозвался Слава. — Я планирую масштабный переезд. Типа вертикальная мобильность.        Евстигнеев подозрительно посмотрел на него. А Карелин сам не понял, откуда у него в голове взялась какая-то «вертикальная мобильность». Откуда он вообще знает, что это такое. Откуда эта информация в его голове? — Я… я что-то глупое сказал, наверное, — протянул Слава. — Ума не приложу, где я это мог услышать.. — Поговори о своих идеях с Женей, когда она поправится, — посоветовал Ваня. — Уверен, вместе вы придумаете, как это провернуть. — Думаешь? — уже более воодушевленно спросил Карелин. — Было бы очень и очень здорово! Я тоже хочу быть здесь полезен. — О, ты полезен, — улыбнулся Ваня. — Даже сам не представляешь насколько! У Мирона теперь пропеллер в одном месте, ты его очень стимулируешь к деятельности. — Да ну? — Так точно, — кивнул Евстигнеев со смешком. — Он сегодня пробежку себе устроил, — отозвался Ваня. — Мысли в порядок приводил.        Ваня удивленно глядел на вспотевшего Мирона, с которым он столкнулся перед входом в больничное крыло. — Это что ещё за новости? — удивленно спросил Евстигнеев. — Почувствовал приближение старости? Решил удариться в здоровый образ жизни? — Да брось ты, — отмахнулся Мирон. — Я здесь отъелся, — вздохнул он. — Я четыре года назад был худее и свежее. — Ты добрал веса до нормы, дебик, — покрутил Ваня пальцем у виска. — С чего это стремление стать «худее и свежее»?        Мирон смущённо опустил глаза в пол. Евстигнеев заметил, как начинают розоветь его едва заметные щёки. — Боже, и во всем этом виноват Карелин? — улыбнулся он. — Стремлюсь быть лучше, — пожал плечами Мирон. — Ну всё, мне надо ещё пару кружочков намотать. — Ну давай, спортсмен.        Ваня улыбнулся своим воспоминаниям. Да, Мирон явно «проветривал» голову. Ну и тело улучшал. Всё для Карелина. — Бегать — это здорово, — улыбнулся Слава. — Иногда ведь так хочется навсегда убежать. — А то, — отозвался Ваня. — Убежать порою очень и очень хочется.

***

       Слава что-то пишет. Он пытался вчитаться, но выходит лишь с большим усилием, когда надпись уже готова. «Надеюсь, ты полюбишь читать». Карелин дует на надпись и ждёт, пока она подсохнет. Он разворачивает на столе крафтовую бумагу, отмеряя, сколько ему потребуется для упаковки подарка.        Он осторожно запечатал книгу в обертку. Оставил её на столе, погасил лампу и двинулся кровати.        Теперь он уже вне дома. Путь от стола до кровати переместил его на площадь двадцатой парты. — У меня есть для тебя кое-что, — заявил он, сунув в чужие руки подарок. — Отказы не принимаются.        А потом он разворачивается и идёт на сцену, собранную для патронов. Что ему там нужно? Зачем он на неё поднимается? Что вообще происходит?        И снова всё меняется. Слава слышит, как неистово сильно кричит. Он чувствует, как ток сковывает его позвоночник. Больно. Слишком больно думать. — Это я, я, я, — выдаёт он, когда боль немного затухает. — Не смейте, не смейте винить его, — боль нарастает снова. — Это я, я, я! Я во всем виноват!