как они мыли посуду?
28 ноября 2024 г., 14:23
— Аллергия на липу, — возмущённо воскликнул Мирон. — Ты понимаешь, аллергия на липу! Да это же просто плевок в душу!
Ваня устало закатил глаза. Аллергия на липу. У человека просто аллергия на липу, а он уже закатил из этого истерику на пару актов. Евстигнеев прикоснулся спиной к прохладной стене, рукой подзывая Мирона поближе. От его мельтешения вперед-назад вот-вот начнёт кружиться голова.
— У него просто аллергия, он не может это никак исправить. Он не переделает свой организм…
— Но это же…
Ваня понимал, что в Мироне в большей степени играет что-то вроде уязвлённой гордости. Раньше от него постоянно пахло липой. Он работал рядом с обилием этих деревьев — в сезон он весь был в них, в этих липких семенах. И запах, само собой, был соответствующий.
— У него просто аллергия, Мирон, — немного взбешенно отрезал Ваня. — Он не может это контролировать.
— Он — нет, но вот они…
Евстигнеев устало спрятал лицо в руки. Ну и вляпались же они — по самое не хочу.
— Зачем мы его вытаскивали из инси, если сейчас тебе всё не так? Возвращаются воспоминания — пичкай таблетками, аллергия на липу — кошмар! Как ему вернуться, если ты отрезаешь все пути. Считаешь, что это их происки — напомни ему. Он крайне восприимчив.
— И как ты себе это представляешь? — удивленно спросил Мирон. — Раз у тебя аллергия на липу, пойдём её нюхать?
Ваня тяжело вздохнул.
— Скажи что-то, что он говорил про липы, — предложил Евстигнеев. — Добавь в чай, раз это происки цензоров, а не реальность. Или что-то вроде того. Ты уверен, что это не реальная аллергия? А просто шутка Урбуса?
— От меня ей постоянно воняло, — напомнил Мирон. — И он регулярно хвалил этот запах! Он обнимал меня. Будь у него аллергия, он бы давно задохнулся.
— А он не мог пить антигистаминные, чтобы тебя не обидеть? — уточнил Ваня. — Я бы не стал шутить с аллергией.
— Ни разу он таблетки при мне не пил, у него и аптечка пустая была, — отмахнулся Мирон. — Разве может человек с аллергией жить без аптечки?
— В нашем мире возможно всё, — отмахнулся Евстигнеев. — Люди живут без аптечки, без сердца и без мозгов. Чего тут удивляться?
— Зная Славу? — недоверчиво спросил Мирон.
— Ладно, — кивнул Ваня, — это уже убедительнее.
Но возможность того, что Мирон решит проверить наличие аллергии у Славы, немного пугала. Надо будет дать ему пару таблеток от аллергии, на всякий случай. Мало ли, куда заведёт эта проверка: происки ли это Урбуса или Слава просто раньше мастерски скрывал свою аллергию? Вдруг второй вариант окажется верным?
Мирон же выглядел и взбешённым, и расстроенным. Он устало присел рядом с Ваней, машинально поправляя широкую футболку. Хотелось хоть на секунду вернуться в «тогда», чтобы иметь силы пережить то, что есть «сейчас». Было проще. Свободнее. Меньше отвественности. И, наверное, даже чуточку счастливее.
— Он говорил мне, что помнит тебя, — вздохнул Ваня, поворачивая голову к Мирону. Как бы он не злился на него за подобные всплески истерики, Фёдоров оставался одним из самых близких и нужных ему людей. — Говорил, мол, ощущение, будто раньше ты вёл себя иначе. Так что он интуитивно помнит, кем ты был.
— Он и мне сказал то же самое, — отозвался Мирон. — Сказал, что ему кажется, что он сходит с ума, — грустно подметил Фёдоров, выдержав паузу. Спустя пару секунд, он активнее заговорил вновь. — Я думал, что возвращение памяти будет менее болезненным для него. Иногда мне кажется, что лучше было бы не лезть в это вовсе.
— В его жизни будут воспоминания, осознать которые будет намного тяжелее, чем просто вспомнить, — вздохнул Ваня. — Если Урбус что и умеет, так это разрушать людей.
— Парадоксально, — улыбнулся Мирон, — они умудряются вредить даже гражданам самого Урбуса. Чего уж ждать несчастному Комиту?
***
Шум тяжёлых сапогов постепенно наполнял коридоры. Смена охраны. Хрупкая женщина сидела напротив мониторов, наблюдая за улицами столицы. Она поправила на носу прямоугольные очки, задумчиво взглянув поверх дужки на время. Щёлкнув клавишами, она вывела на экран видео с камер наблюдения двадцатой парты. Всё в реальном времени. На пороге дома объекта пусто. На улицах ни единой души. — Они даже не думают возвращаться в Комит? — недоверчиво фыркнул зашедший мужчина, разглядывая экран. — Неужели все эти годы он просто хотел выкрасть Карелина? — Слава никогда не умел выбирать себе друзей, — фыркнула женщина, переключая камеру на главную площадь города. Ещё один смельчак рисует на стене три креста. Верит глупец, что и его волшебный Окси спасёт. Женщина скрестила руки на груди. Каблучком она слабо оттолкнулась от пола, чтобы кресло отъехало от монитора. — Кого ты обманываешь? — ухмыльнулся мужчина. — Они любовники. Женщина беззвучно фыркнула. Она не хотела даже рассматривать подобную возможность. Слава и Фёдоров любовники! Да кому такое только в голову придёт? — Мы даже не можем ручаться, что это был именно объект, — бесцветно протянула женщина. — По документам он мёртв, а указов заменить его статус на «особо опасен» не было. Он ликвидирован. — А на камерах мы видели носатого призрака, ага, как же, — недовольно протянул начальник охраны главного центра безопасности. — Если президент узнает, что объект не ликвидирован, нам с тобой достанется учесть намного хуже Карелинской. Женщина вытянулась на стуле, опущенные плечи расправились, напоминая цензору, с кем он говорит. — Вы угрожаете мне, господин Джудас? — спросила она. — Спешу напомнить, что я лишь зафиксировала взрыв. Поправка на «ликвидацию» объекта была сугубо вашей инициативой. Цензор помялся. Он устало потёр глаза, заглядывая в монитор. Город спал спокойно. — А если объявить Карелина в розыск? — На основании чего? — недоверчиво спросила женщина. — Его выкрали из инси, он ни в чем не замешан. — Вспомнить старые грешки, — отозвался цензор. — До процедуры. Глупо даже рассматривать возможность, что вся их система — это дело того идиота из двадцатой парты. — Доказательств у нас нет, — отозвалась она. — По его показаниям всё это — рук дело исключительно объекта. Атриум утвердил его показания. Единственное, что есть на него — связь с объектом. — Но если подготовить форму, то будет возможно объявить его особо опасным? — улыбнулся цензор. — Пока не будет прямых доказательств его связи с объектом, — холодно проговорила женщина, казалось, что в её голосе слышен лязг металла, — что он вернулся к старому, то я не поставлю свою подпись.***
Слава мыл тарелки. Мирон, конечно, настаивал, что пока ему не нужно работать, но он просто не мог иначе. Все работали, поэтому и ели. И он должен был также! Какая же это система, если не все элементы едины в своём предназначении? Сегодня он еле упросил повариху отдать ему обязанность мыть посуду. Она согласилась на это, но только на один день. Без этой работы и женщина чувствовала себя лишней. А Карелин хотел сделать хоть что-то! — Тебя не замучал культ постоянной работы? — мягко улыбнулся Евстигнеев. Карелин так задумался над жиром на сковородке, который никак не отмывался, что даже не заметил, как пришёл Ваня. Он с таким упорством пытался его оттереть, что вообще ничего не замечал. — Посыпь содой и солью и добавь немного средства, — подсказал Ваня, замечая потерянный взгляд Славы: его глаза беспорядочно бегали от врача к тарелке и обратно. — Эээ… хорошо, — протянул Карелин, следуя указаниям Вани. Слава чувствовал себя так, точно его застали врасплох, хотя он не делал ничего ужасного. Его движения были немного торопливыми, оттого и казались чрезмерно резкими, словно он волнуется. — Мама никогда не отмывала при тебе жир со сковородки? — улыбнулся Евстигнеев. — Конечно же… Но тут Слава понял, что не помнит ничего такого. Он вообще не помнил своих родителей у раковины. Ни маму, ни отца. На секунду ему даже показалось, что их вообще никогда не было дома. Точно по кухне бродили невнятные образы, но не люди. Слава тут же активно закачал головой, прогоняя мысль. — Я не помню, — проговорил он. — Я вообще не помню, чтобы они мыли посуду… ни папа, ни мама. Ваня даже не удивился, но театрально, специально для Славы, вскинул брови. Нельзя вспомнить то, чего не было. — Ну, теперь ты знаешь, — поддерживающе улыбнулся он, пожимая плечами. — А почему?.. Карелин выглядел потерянным котёнком, которого запустили в чужую квартиру. Он совсем ничего не понимал, и это отчаяние от незнания читалось в его глазах, оно буквально сияло в них огнём. — Почему я не помню, чтобы кто-то мыл посуду? Это ведь… это ведь не нормально? Евстигнеев вздохнул, отодвигая Славу от раковины. Надо домыть эту посуду за него, а то ещё побьет тарелки оставшиеся, а у них с ними сейчас напряжёнка. — Это просто… — Если ты снова отчеканишь «стресс», то я начну сомневаться в твоей квалификации, — брякнул Слава. Ваня прикусил губу, намыливая тарелку. Мирон запретил рассказывать, а Слава ведь совершенно не дурак, чтобы снова и снова покупаться на «стресс». И что делать? Ведь тут даже не в приказе дело: Мирон его друг. И разве можно так с другом? — Слова-то какие вспомнил, — улыбнулся Ваня. — Квалификация, — пробубнил Евстигнеев себе под нос. — Обычные слова, — протянул Слава, садясь прямо на пол. — Ничего не понимаю. С того момента, как я здесь, моя голова — точно не моя голова. — Может, обсудишь это с Мироном? — предложил врач. — Ему будет приятно, что ты так искреннен с ним. Слава пожал плечами. А Ваня совсем не хотел, чтобы тот продолжал развивать эту тему с ним. Так велик риск проговориться и всё испортить! Уж такую важную вещь Мирон точно хотел бы рассказать сам, когда Карелин будет в силах её принять и осмыслить. Ваня старался не отвлекаться от тарелки, чтобы не поддаваться искушению, но боковым зрением все-таки заметил хитрую улыбочку Славы. — Сваха ты, — проговорил тот, да такой довольный, как будто раскрыл всемирный заговор. — Я ж у тебя как у врача, а не что-то там! — Что-то не что-то, а такое лучше с Мироном обсуждать, ну правда, — протянул Евстигнеев. — Ему приятно будет. Так что вперёд, — Ваня кивнул на дверь. — А посуда? — Я займусь посудой, иди давай. Ваня правда просто хотел занять себя чем-то физическим. Думать он устал. Как спровоцировать возвращение всего и разделение реального от созданного? Может, правда стоит вновь выбраться в Урбус? Или это не приведёт ни к чему хорошему? Вопросов много. А методичку с ответами ему забыли дать.
