Орден Тринадцатых

— Никто бы не рассказал, — протянул Мирон, невесомо касаясь чужого плеча. Слава снова был взвинчен и испуган. Как когда-то давно. Только теперь Фёдоров знал, как его успокаивать. — У тебя и друзей-то там не было, вечно один, никого в гостях… думаешь, просто так?        Для Мирона особенно важным был тот факт, что Слава был дома один, когда он залез к нему в окно. Нет никаких ненужных и пугающих треугольников! Никаких лишних разборок, переживаний и ревности!        Карелин кивнул. Был. Был Ваня Светло. И Слава не понимал, почему тот ему не рассказал! Ни слова не произнёс! Они были друзьями, а тот скрыл от него абсолютно всё. Карелин очень хотел поговорить с ним об этом, но не мог. Слава прочно решил, что если попадёт в парту, то обязательно поговорит со Светло об этом.        Но рассказывать Мирону о том, что кто-то с ним дружил, не хотелось. Фёдоров точно начнёт строить теории, почему Светло — враг, а Слава в это верить не хотел. Но и у самого мысли закрадывались: ну как настоящий друг мог не рассказать, что они не сидели за одной партой? Что всё, что Карелин знает о себе, — это лажа? — А что тогда было на самом деле? — спросил Слава. Он внезапно осознал, что ему совершенно не за что держаться.        Когда у человека есть прошлое — у него есть фундамент. У него есть пол, на котором он прочно стоит и двигается. Сейчас же Слава чувствовал, что его выпнули в невесомость — он не знал о себе абсолютно ничего. Ни фрагмента биографии!        Карелин ощутил себя по-настоящему пустым. Не было ничего, что бы описывало его жизнь за все прошедшие года! Двадцать пять лет жизни оказались пылью, рассеявшейся под влиянием Урбуса. Двадцать пять лет стёрли в небытие.        То, что он знал о себе, казалось призраком в голове — чем-то ненастоящим, вымышленным и фальшивым. То, что было на самом деле, появлялось в голове лишь странными обрывками. Они никак не были связанная между собой, поэтому не могли образовать не только крепкий фундамент, но и даже хрупкую паутинку. — А пытки? — спросил он, не давая Мирону начать отвечать на предыдущий вопрос. — Пытки были настоящими? — Да, — грустно кивнул Мирон, ощутимее сжимая чужое плечо. — Это всё было правдой.        Слава шумно вздохнул. Секунда. И его голову снова резко сковала боль — воспоминания побежали перед глазами. — Господин Карелин, — улыбалась женщина, поправляя на себе костюм. — Мне кажется, сейчас самый подходящий момент сказать правду. — Я не понимаю, о чем вы говорите, — уверенно пожал плечами Слава в ответ.        Это был интеррагат. Но не такой, каким Карелин помнил его в своей парте. Это была комната с тёмными стенами, тусклым светом лампы над дубовым столом. Величественно и холодно. Да и допрашивал его не цензор. Беседу с ним вела женщина. Хрупкая на вид, точно совсем не опасная. Но что-то в ней Славу отталкивало. — И о Мироне Фёдорове вы тоже никогда не слышали?        Слава моментально напрягся. Это было заметно сразу: каждая клеточка его тела подготовилась к немедленному нападению — вгрызться куда угодно, лишь бы защитить своё от их звериных лап. — Даже не смейте произносить его имя, — отрезал он, стараясь никак не менять свою позу.        Но напряжение выдавало Славу с головой: отнекиваться бессмысленно. Он знал это имя, и оно было связано лишь с самыми лучшими воспоминаниями в его дрянной жизни. — Отчего же, господин Карелин? Разве Фёдоров обладает неприкосновенностью? — с издёвкой спросила женщина, присаживаясь напротив.        Она держалась намного лучше Славы. Ощущение, будто совершенно ничего не происходило — будто это был обычный ланч с чашкой кофе, а не допрос в интеррагате. Женщина наклонилась немного над столом, чтобы стать немного ближе к Славе. Её уверенность и власть чуть ли не сносила Карелина со стула, заставляя шумно выдохнуть и нервно проглотить слюну. — Зато ей обладаю я, — попытался парировать он. — Это формальность, — сладко протянула женщина. Она упивалась его беспомощностью. — Ещё чуть-чуть, и вас официально лишат данной привилегии. И тогда мы будем разговаривать совсем по-другому. — Мне плевать, как мы будем разговаривать, — взбесился Слава. — Если с ним хоть что-то произойдёт, то… — То что? — с улыбкой спросила женщина поднимаясь из-за стола. Её каблучки громко застучали по кафельному полу. — Что вы сделаете, господин Карелин?        Она его не боялась. Она вообще никого не боялась и ничего не чувствовала: такая вот привилегия у людей без сердца. — Я из вас душу выпотрошу, вытрясу всё светлое из ваших дней, я… — Вы можете обещать всё, что угодно, господин Карелин, — холодно отозвалась женщина, поворачиваясь к нему спиной и подходя к двери. Она на секунду замерла, награждая Славу взглядом через правое плечо. — Всё, что вы скажите, будет использовано против вас в суде.        И она покинула интеррагат, оставляя Славу одного за столом. Её мраморная кожа больше не сияла под холодными лампами — Карелину показалось, что в комнате после её ухода сразу стало теплее.        Реальность ударила тёплым светом по глазам, заставляя Славу зажмуриться. Его вновь и вновь выкидывало в воспоминания, а когда он возвращался в реальность, то глупо хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. — Ты не перестаёшь меня пугать, — нервно произнёс Мирон, нависая над Карелиным. — Что ты ещё вспомнил?        Слава ещё раз прокрутил в голове увиденное на пробу — точно ли оно настоящее? Картинка была ясной и точной, их диалог, неприкосновенность. Он… он правда был гражданином Урбуса. — Разговор до начала пыток, — отозвался Карелин, — когда с меня ещё не сняли личную неприкосновенность.        Слава осмотрел свои руки. Штрих-код красовался на правой руке, а левая была совершенно пустой. Идеальная кожа, венки просвечиваются: ни намёка на былую татуировку. — У меня правда был штрих-код на левой руке? — тихо спросил Слава. — Я правда был гражданином Урбуса?        Мирон честно кивнул. Фёдоров помнил его совершенно другим — чрезмерно уверенным, вспыльчивым, амбициозным. Сейчас Слава был спокойным, рассудительным и запуганным. Совсем другим. Но из-за воспоминаний он все равно казался самым родным человеком из всех. Единственный, кто мог хоть как-то с ним соперничать в этом вопросе, — это Евстигнеев. Человек, спасавший Мирону жизнь бессчетное количество раз. — Расскажешь мне, что там было? — тихо спросил Фёдоров. Его этот вопрос мучал всё то время, что Слава отсутствовал в его жизни. — Тогда, когда тебя поймали. — У меня нет целостной картинки, — отрицательно покачал головой Карелин. — Я помню обрывки. Сейчас был разговор с какой-то женщиной… она спросила, знаю ли я тебя, обещала лишить меня неприкосновенности. Её голос был и в других воспоминаниях… «Господин Карелин», «объект», она говорила с врачом… а ещё я помню, как били током. Помню, как держали голову под водой. Помню боль. Много боли. А ещё помню, что Урбус всегда заботится о своих гражданах, даже если они совершают ошибки. — А обо мне… что ты помнишь обо мне? — тихо спросил Мирон. — Помню, как ты удивлялся, что я не узнаю тебя, — проговорил Слава: а ведь тогда, в Комите, он думал, что это кошмары. — Помню, как ты спрашивал меня, что будет, если я не стану патроном. И книга твоя.. её ведь я подарил? Там почерк мой… и я помню, как подписывал её.        Мирон кивнул. Единственную книгу в его жизни подарил ему Слава. Он часто читал ему вслух. В принципе, что Фёдоров сейчас хорошо читает — это заслуга Карелина. За семь классов его так и не научили нормально читать. А вот Слава тогда увлёкся его обучением: сидел с ним, слога повторял. Говорил, что можно тянуть гласные, если не уверен, как будет звучать следующий слог. Рассказывал о значении слов. — А Дон Кихота помнишь? — тихо спросил Мирон. — Нет, — честно признался Карелин, пожимая плечами. — Но когда ты сказал про него, я и вспомнил тот разговор о патронстве. Не знаю, почему. — Я тогда впервые тебе стихи показал, — улыбнулся Мирон. — Я там сравнил тебя с Тобосской, а ты рассмеялся, спрашивая, откуда я знаю персонажей Дон Кихота. — С Тобосской? — переспросил Слава. — А почему? — Рифма красивая получалась, — пожал плечами Мирон. — Ну и ты пару раз в шутку называл меня Дон Кихотом. Вот так и решил.        Карелин улыбнулся. Его щеки смущенно заалели, и он опустил глаза в пол. Сейчас было просто. Он сидел и чувствовал хотя бы физическую опору. А Мирон сидел недалеко от него, время от времени кидая изучающие взгляды.        Вопросов было много! Причём у двоих. Слава поверить не мог, что у него просто забрали двадцать пять лет жизни! Мирон был потрясён, что Карелин возвращается — когда вернётся память, он точно превратится в того, кем всегда был. — А как мы с тобой познакомились? — тихо спросил Слава. — Может, натолкнёшь мой мозг чем-то на воспоминание?        Карелин ожидал набор фраз, которые могли бы спровоцировать воспоминание в его мозгу, но Мирон набрал в легкие побольше воздуха — будет история. — В тот день было знакомство с кандидатами, — вздохнул Мирон. — Я недавно после похорон сестры, весь перемазанный в саже на этом собрании стоял. Весь в липе. Мне так стыдно было, но я понимал, что если дойду до дома, то не заставлю себя выйти снова. Ждал речи прошлого патрона. Хотел услышать, как бы он с самым честным лицом рассказывал о тяжёлом времени, но как мы трудимся на благо общества, Урбуса и Комита со всеми его партами. А потом послушать однотипные речи кандидатов, а потом меня чуть с ног не снесли и раздалось: «Сэр, простите, я такой неуклюжий, я оплачу…»        Славе было очень интересно слушать. Но головная боль вновь сковала его череп.        Слава забродился по парте, ужасаясь её пейзажами. И кто-то ведь здесь живет! Да так увлёкся своими мыслями о развалинах, что сам не заметил, как стал опаздывать на собрание. Цензоры, представленные в охрану, были изначально оставлены у сцены, чтобы не мешали думать.        Карелин так торопился, что сам не заметил, как врезался в мужчину, ожидающего выступлений. И ладно бы просто задел! Слава нечаянно вылил на него свой кофе! А ведь он был в форме… явно начальство не оценит. Черт! — Сэр, простите, — виновато протянул он. — Я такой неуклюжий, я… я оплачу вам химчистку или новую форму, — продолжал Карелин, озираясь в поисках салфеток или человека, у которого можно было бы их попросить. — Правда, я не хотел, извините…        Человек в форме выглядел так испуганно! Точно это он виноват в том, что Слава в него влетел и облил его кофе! — Это… это я не там встал, я не хотел мешать и…        Видно, что человек понял, кто перед ним. Слава удивлён не был: когда приезжаешь в Комит из Урбуса, все понимают, что ты гражданин столицы. Да и сейчас! Рукава его пиджака были закатаны, демонстрируя штрих-код на левой руке. — Нет, что вы, — продолжил Слава. — Виноват в этом только я. Мне жаль, что так вышло, и я настаиваю на том, чтобы я оплатил вам новую форму или химчистку, — проговорил он. — Ну и… извинительный ужин. Подойдёт? А пока…        Слава вновь огляделся в поисках того, у кого можно попросить салфетку. Наконец, один из цензоров зацепился за него взглядом. Карелин махнул рукой, прося того подойти. — Зачем, — испуганно пролепетал мужчина, заметив приближения цензора. Он тут же побледнел. — Попросить салфетку и новый кофе, — проговорил Слава. — И напиток для вас. Холодно на улице. Чай, кофе? — Ничего не нужно, правда, я… — Денис, — проговорил Карелин, — не мог бы ты принести салфетки? И ещё кофе, и…        Слава вопросительно посмотрел на мужчину в форме, ожидая его ответа. Его взгляд как бы говорил: «Тебе всё равно придётся выбрать, а заставлять ждать — некультурно». — Чай, пожалуйста, — тихо-тихо проговорил мужчина. — Какой? — тут же поинтересовался Слава. — Любой, — виновато продолжил мужчина. — С травами, если можно. — Конечно, можно, — кивнул Карелин. — Принесёшь ведь? Пожалуйста.        Цензор кивнул. Слава знал, что у него нет выбора: его заставили не только защищать Карелина, но и прихоти его исполнять. Чай, кофе и салфетки точно не заставят себя ждать. — Я Слава, — улыбнулся Карелин, протягивая свою руку. — М-М-Мирон, — почти заикаясь выговорил мужчина. Его огромные глаза от страха казались ещё больше! — Простите, у меня руки в саже… — Это не имеет значения, — улыбнулся Карелин, никуда не убирая свою руку. Когда Мирон наконец неуверенно пожал её, Слава улыбнулся шире. — Так значит, Мирон, — продолжил он, — как насчёт извинительного ужина от меня? Сегодня в семь?        Мирон совсем растерялся. Он совсем не знал, что отвечать! А тем более — зачем извиняться за пролитый кофе ужином! Но желудок, услышавший намёк на еду, пронзительно заурчал. — Я приму это за согласие, — весело улыбнулся Карелин, забирая из рук цензора салфетки, поспешно вытирая то, что не успело окончательно впитаться с ткань.        Мирон был поражён: он даже не стал поспешно вытирать руку, испачканную в саже из-за рукопожатия. Он просто делал то, что обещал. Слава отдал Мирону чай из рук цензора и забрал свой кофе.        Когда цензор отошёл, Карелин подошёл к Мирону немного ближе. — Я буду ждать тебя в семь вот на этом самом месте.