Орден Тринадцатых

Слава сумел отдышаться. Баллончик ему не понадобился, но было принято решение до люка не бежать. Они спокойно шли, изображая немного пьяных и крайне счастливых людей: без проблем, без страхов за собственную жизнь. Парадоксально, не так ли? Весь Урбус никогда не беспокоился о своей жизни. А они — два неугомонных винтика — были способны исключительно на это. Слава всегда обнимал тепло. Сегодняшний вечер не был исключением. Он прижимал Мирона к себе, удобно расположив руку на его пояснице. Слава медленно покачивал их из стороны в сторону, напевая себе под нос песню из своего детства. А из проигрывателя играла странная, совершенно не знакомая мелодия. — Это колыбельная, — объяснил Карелин, когда Мирон одарил его очередным вопросительным взглядом. Слава прижал Фёдорова ещё ближе к себе, обнимая его уже двумя руками. Он немного наклонился к его лицу. Теплое дыхание приятно освежило кожу. Вся кухня сияла огонёчками маленьких свечек — Слава старался устроить ему романтичный вечер после работы. Удивительно, но их лавандовый запах почти полностью поглотил липу. Мирон даже сам от себя её не чувствовал! Слава осторожно накрыл его губы своими. Мирон не сдержался: улыбнулся прямо в поцелуй, обнимая Карелина двумя руками за шею. А потом и вовсе рассмеялся, прижимаясь грудью к Славиной. — Что такое? — уточнил Карелин. Совсем не удивительно, что и с его губ не исчезала довольная улыбка. — Я просто счастлив, — объяснил Мирон, приподнимаясь на цыпочки, чтобы оставить быстрый поцелуй на кончике чужого носа. — Очень счастлив быть с тобой. — Я тоже счастлив, — отозвался Слава, заглядывая в чужие ясные глаза, — счастлив, что ты появился в моей жизни. Мелодия продолжала наполнять дом. Карелину теперь он и не казался тесным — скорее, уютным. Фёдоров всегда оставался у него, и запах липы пропитал буквально каждый сантиметр. Слава был этому рад — Мирон сумел принести в его дом что-то живое и настоящее, светлое и теплое. Даже, наверное, чистое. И без запаха липы то, что стало таким родным, больше бы таким не являлось. Пока Фёдоров фактически жил у него, в доме самого Мирона без устали шёл ремонт. Единственное, рабочие отказались полностью заменять лестницу: и лишь некоторые ступени перестали скрипеть. Но это не делало жилище Мирона хуже! Наоборот, это прибавляло собственный шарм. Слава вообще научился радоваться чему-то простому и не роскошному благодаря Фёдорову. Тот внёс в его жизнь понимание, что простота тоже бывает ценна. Иногда ценнее, чем богатства всего мира в целом. — Что это за колыбельная? — спросил наконец Мирон, когда Слава вновь ударился в напевы. — Не знаю, — пожал он плечами. — Мне её пела мама, когда я был совсем маленьким. А потом отец запретил мне петь, сказал, что мне пора становиться мужчиной. — «Пора становиться мужчиной?» — уточнил Мирон. — Именно, — кивнул Слава. — Мне было семь. Но я до сих пор без понятия, что значит «быть настоящим мужчиной». Точнее, у меня небольшой диссонанс. Я в корне не согласен с тем, как его видит мой отец. И я так и не понял: то ли он не прав, то ли из меня не выросло мужчины. Фёдоров вздохнул. Он с нежностью посмотрел на своего молодого человека, рукой забравшись в его волосы, ласково убрав прядки со лба. — Ты вырос самым потрясающим мужчиной, Слав, — улыбнулся он, губами касаясь его виска. Карелин ответил на поцелуй поцелуем — только оставил он его в уголке чужих губ. Слава выключил проигрыватель, уводя Мирона с кухни в гостиную, к лестнице, чтобы уже подняться в спальню и лечь. Фёдорову ведь завтра снова на работу. — Уже спать? — с небольшой грустью в голосе спросил Мирон. Слава прогуливался по кухне, задувая огоньки свечек. — Да, глазастик, — кивнул Карелин, ставя на подоконник потушенную свечу. — Тебе завтра рано вставать. Отгулы ты брать отказываешься, жить за мой счёт не хочешь. Так что… надо уже ложиться. Тебе нужно спать минимум семь часов. — Ну как это жить за твой счёт? — привычно заворчал Мирон. — У меня ведь руки есть, ноги есть… могу и заработать сам. Ты ведь и так и в ремонт, и в… — Всё правильно, — кивнул Слава. — Потому что я могу так сделать. Потому что система нечестная, и пока у меня есть такая возможность, у других её нет. И я даже не чувствую удара по карману. И пока всё так, мои деньги — это наши деньги. — А мои? — непонимающе спросил Мирон. — А твои — это твои, — кивнул Слава. — Возможно, на ситуацию, если моих временно станет меньше. — Какая у тебя интересная логика, — улыбнулся Фёдоров. — И для чего же я тогда работаю? — Это у тебя надо спросить, — пожал плечами Карелин. — Если ты хочешь так реализоваться, то вперёд. Я просто хочу, чтобы ты знал, что ты можешь положиться на меня во всех вопросах. И в финансовых тоже. Слава ласково погладил своего молодого человека по руке большим пальцем. Взяв его за руку, Карелин повёл Мирона на второй этаж, в спальню. Все свечи были потушены, и первый этаж замер в полумраке. Мирон с удовольствием плюхнулся на кровать, стягивая с себя домашнее, оставаясь в одном белье. Слава провожал улетающую одежду с довольной улыбкой. — Ты очень красивый, Мирон, — заметил он, забираясь на кровать следом. — А ты ещё краше, — отозвался тот, укладывая свою голову на чужое плечо. Они вдвоём лежали на спинах, разглядывая неровный деревянный потолок. Всё-таки Урбус пожмотился даже на дома для патронов. — Ты нервный в последние дни, — заметил Слава. — Что-то случилось? Он часто так делал. Ложился в постель с Мироном немного пораньше, чем время отбоя, и спрашивал его обо всем. Знать, что чувствует Мирон, имело для него первостепенную важность. — Переживаю, — кивнул Фёдоров. — Выборы твои, идеи… мало ли к чему приведут. — Тебя ничего не коснётся, я обещаю, — уверенно заявил Слава, поворачивая голову к Мирону. — Пока я жив, ты в полной безопасности. — Меня коснётся всё, что будет происходить с тобой, — возразил Фёдоров, также поворачивая голову на бок, к Славе. — Я не сомневаюсь, что ты меня убережешь от всех бед. Но у меня за тебя сердце болит! — Ничего не бойся, — протянул Слава. — Я обещаю, что со мной всё будет хорошо. Ради тебя всё будет хорошо. — Я верю, — с тяжёлым вздохом отозвался Фёдоров. Евстигнеев не удивился, когда Мирон с вещами спрыгнул с лестницы. Слава спустился на секунду позже: закрывал люк от посторонних глаз. Ваня знал, что они придут, что с ними всё будет хорошо: иначе и быть не могло. Во всяком случае, сидя здесь, он очень надеялся именно на такой расклад. А когда сильно во что-то веришь, это неминуемо становится правдой.

***

Слава крепче сжал руку Мирона, протаскивая его по тёмным углам Урбуса. Ваня в такой помощи не нуждался: он и сам знал местность. Раньше здесь можно было гулять при свете дня и ничего не опасаться. Высотки своими тонированными в сапфировый оттенок стёклами играли под солнечными лучами. Дети играли в догонялки на летающих роликах, а родители мирно следовали за ними пешком. Машины летали над головами прохожих: так, чтобы никто никого не сбил. Минимальная высота полёта равнялась трём этажам. Сейчас же машин стало меньше, а дронов — больше. Люди боялись терактов от повстанцев. И ведь им не объяснишь, что они не причём! Всех их интересовал лишь рекс. — Если вы думаете, что мы не знаем, где вы, вы ошибаетесь, — зазвучал суровый мужской голос. Он звучал из каждого угла. Каждый громкоговоритель передавал его фразы. На огромных рекламных щитах появилось изображение говорящего. «Начальник цензоров», — пронеслось в голове у Славы. — Каждый ваш шаг мы видим и знаем, — предупредил он. — Ровно также, как и понимаем вашу заинтересованность в туннелях. Вы можете бежать. Вы можете пытаться спрятаться. Но у вас ничего не выйдет. Вы всегда будете у нас на ладони. — Чего он хочет? — шепнул Мирон на ухо Славе. — Чего я хочу? — переспросил цензор, поправляя галстук на темно-синем офисном костюме. У Фёдорова по спине пробежал холодок: он его слышал. — Общество, Урбус и Комит со всеми его партами требует, чтобы Вячеслав Карелин и Мирон Фёдоров, а также все причастные к организации Ордена Тринадцатых немедленно сдались в руки правосудия. В противном случае… На экране появилась Алекс. У неё впервые была растрепанная причёска и синяки на лице. Губа была разбита. Неужели Урбус приказал бить даже женщину? Бывшую начальницу всего Корпуса! — Слава, — позвала она. — Слава! Ваня в порядке, он сбежал... И ты не сдавайся. Беги отсюда. Слава, беги! И экран померк. Её больше не показывали. Не прошло и секунды, как завопили сирены. Их заметили. Дроны помчались стаей. А следом и машины цензоров. Карелин совершенно не понимал, что ему делать. Как выбраться? Они ведь оказались в западне! И всё по его милости. Есть ли ещё у них шансы? Или стоит стрелять уже Мирону в голову, чтобы он не попал в лапы цензоров? Черт! — Слава, бегом, — завопил Фёдоров, и Карелин сам не понял, как понесли его ноги. А главное: куда? Им некуда деться. Некуда спрятаться. Может, стоит отправлять сигнал Жене? Слава был в совершенной растерянности. Он совершенно не знал, как ему поступить. Он провалился. Совершенно провалился. Не справился со своими обязанностями. И какого черта именно он занял эту должность? — Отстреливаться не выйдет, — осек Слава Ваню, когда тот потянулся к пистолету. — Их слишком много. Всё до первого попадания током в ногу. «Господин Карелин, бежать бесполезно», — безучастно и строго скандировали цензоры в свои рупора. Но Слава старался не слушать. Их задача — потушить его надежду. Ведь лишь с надеждой можно бороться до конца. Пока она жива — ничего ещё не конечно. А дальше всё было поэтично — они, как и всё их движение сопротивления, забежали в тупик. Ваня был уверен, что это новшество. Евстигнеев точно знал, что там был следующий квартал. Но теперь его не было. И перелезть — не выйдет. Цензоры стали выходить из машин. Они направили огромные ружья на компанию. Слава пробежался глазами: напротив стояло одиннадцать человек. Карелин вытащил пистолет, и явно не для того, чтобы сражаться. В этом не было смысла! Помимо цензоров на них было нацелено с десяток дронов. — Я люблю тебя, — улыбнулся он, направляя дуло на Мирона. — Я люблю тебя, — отозвался в ответ Фёдоров, отзеркаливая чужое действие. Евстигнеев бы в жизни никому не позволил направить на себя пистолет. Если и делать это, то самому: дуло осторожно приблизилось к виску. Руки дрожали у всех. И всем было страшно промазать. Одна ошибка, и они попадут в интеррагат: и тогда смерть от пули покажется им настоящей сказкой. — Немедленно положите оружие, — голос цензора показался Славе знакомым. Но точно немного искаженным — как будто грубее, чем он слышал его раньше. — Раз, — произнёс Мирон, — понимая, что сам Карелин просто так не выстрелит. Им нужен сигнал, когда нужно. Цензоры совершенно не понимали, что делать. Приказ был категоричен: всех троих брать живьём. Но стоит попасть током хоть по одному из троицы, как они могут выстрелить. Да даже от самого удара током нажать на курок! — Два, — немного увереннее произнёс Фёдоров. У Славы перед глазами перелетела вся жизнь. С самого детства. Но эти воспоминания были пресными. Яркие наступили быстро. Как он впервые увидел Мирона. Облил его кофе. Серые воспоминания мгновенно окрашивались: в кофейные пятна, в синие глаза, в красное вино по бокалам. В нос ударил самый знакомый запах — липа. Слава прикрыл глаза и репницы его задрожали. Что-то тёплое ударилось об щеки. Карелин слышал, как Мирон тяжело вздыхает, собираясь произнести роковое число. Язык ударился о зубы: «Т». И дроны развернулись. Первые удары током поразили цензоров в незащищенные костюмом места. Цензор, приказывающий отложить оружие, ловко развернулся, ударяя прикладом своего автомата солдата по голове. Шлем звякнул. И ещё раз. И ещё. Цензор упал без сознания, а другого он тут же обездвижил током. Из десяти остался один. Один, который только что стрелял по своим. — Как же вы меня напугали, — произнёс мужчина, стаскивая шлем. Под ним, словно ничего не было, стоял Ваня Светло. Настоящий. Совсем настоящий. А всё вокруг теперь казалось иллюзией.