Орден Тринадцатых

Холодные пальцы практически не чувствовали микрофон. Слава внимательно окинул взглядом площадь. Вся двадцатая парта собралась, чтобы просто услышать его речь. Но вся парта его совершенно не интересовала: глупо, наверное, для будущего патрона. Ему было важно видеть лишь одни единственные глаза, устремлённые к сцене. Синие-синие, ясные глаза, немного щурящиеся под лучами холодного весеннего солнца. Пока Мирон смотрел на него с одобрением, Слава знал, что всё делает правильно. Позади него сидели бывший патрон и рекс. Пока первый напоминал клоуна — или чиновника с карикатур — своим плотным брюшком, вываливающимся за пределы штанов, и слишком тонкими ножками, которые непонятно как удерживают всю эту массивную конструкцию на ходу, то второй был больше похож на закаменелые останки чего-то чересчур важного для науки: важно для конкретно изучения, но совершенно не существования вида. Славе вообще, если честно, казалось, что люди вроде рекса должны побыстрее исчезнуть с земли, как пережиток неспокойного времени. — Все считают нужным наводить порядок жёсткой рукой, — начал спокойно Карелин. — Но ведь эта рука начнёт вас очень быстро душить. Поэтому, я надеюсь, что мы с вами легко перейдём к содружеству, — улыбнулся Слава, окидывая взглядом площадь. Карелин плохо помнил ту свою речь. Он больше помнил реакцию на неё. Реакцию, которую затем демонстрировали ему в пыточной. Он помнил холодный ветер, задувающий под куртку, заставляющий мурашки суетно бегать по спине. Он помнил что угодно, но не собственные слова, сказанные в тот день. Забавно так получается, эта речь не казалась ему чем-то важным, но именно она перевернула всю его жизнь. Предложение сотрудничества, растопившее сердца жителей двадцатой парты, стало чернилами, которыми подписали его смертный приговор. — Это было потрясающе, — улыбнулся Мирон, — честно, я не ожидал такой речи, ты покорил всех. Карелин устало повёл плечами. Выступать самому, слушать выступления других, следить за реакцией народа, делать выводы, зная, что это всего лишь спектакль для ощущения справедливости, он спокойно не мог. Каждый такой день требовал неимоверных затрат: не столько физических, сколько моральных. Его официальный проигрыш, конечно, неминуемо повлечёт за собой реакцию. Столько людей заговорят, что результаты были подтасованными! Такие речи будут даже в самом сердце Урбуса. Они начнут проедать систему как моль, запертая в одном шкафу с шубой. Только Слава совершенно не мог предвидеть, как отреагирует рекс, загнанный в угол. — Главное, что я покорил тебя, — отозвался Карелин. Он устало мажет губами по чужой колючей щеке, носом застывая на сладко пахнущей коже. Мирону обычно не шли сладковатые ароматы, это было совершенно не его. Но собственный запах, укутанный лёгким шлейфом чего-то сахарного, звучал настолько лаконично, что нельзя было передать. Фёдоров усаживает его наконец на диван. Ладони уверенно касаются плеч, разминая затёкшие мышцы. Сколько он просидел со своей идеальной осанкой? Напряжённый, как струна, которая вот-вот лопнет. На этот вопрос Мирон не мог ответить точно. Славу звали куда-то отойти, потом вновь просили вернуться на сцену. Он сидел, стоял, ходил, говорил и молчал. Казалось бы, это всё было у него и в обычной жизни. Но в такие моменты напряжение у Карелина зашкаливало. Мирон выучил его наизусть. Знал, когда и что он чувствует. Фёдоров совершенно умело определял, какая эмоция скрывается за любым жестом Славы: даже если другие считали, что его действие лишено эмоциональной окраски. И как бы Карелин не отрицал, Мирон прекрасно видел всё, что с ним происходило на сцене, пока он выступал. — Я хочу, чтобы ты выступил со мной, — внезапно рассказал Слава, перехватывая ладонь Мирона, стоящего за его спиной. Карелин застыл в полуобороте, потягивая Фёдорова, чтобы он сел рядом на грязно-серую бархатную ткань дивана. — Не во время этой общей фигни, — поспешно добавил Слава, — а когда я один буду выступать. — Ты хочешь, чтобы я что-то сказал про тебя? — уточнил Мирон, перекидывая ноги через Славины и сгибая их в коленях. Голова удобно устроилась на плече Карелина. — Можно, — активно закивал Слава. — Только ты ведь тогда откажешься. Поэтому можно и просто рядом со мной постоять, посидеть. Не хочу, чтобы ты стоял там, в толпе. Все и так прекрасно понимают, что мы вместе. К чему это всё? — Чтобы не смущать тебя, — отозвался Фёдоров. — Смущать? — непонимающе уточнил Слава. — Ты моя главная поддержка в этом всём, я хочу держать тебя за руку. Рекс сидит с супругой, второй кандидат… этот… я не помню его имени, но он тоже сидит с невестой. Почему я не могу сесть с тобой? — Думаешь, мы с ними хоть в приблизительно равном положении? — почти с усмешкой поинтересовался Мирон. — А почему, собственно, нет? Вместо ответа Фёдоров лишь закатал рукав на правом запястье. Гражданин Комита. — Я никогда не буду ровней гражданину Урбуса. Это уже выбили на моей руке. Слава напряжённо выдохнул. Он покрепче обнял Мирона, чтобы тот даже не думал от него убегать, когда он скажет то, что хочет. — Ни один гражданин Урбуса никогда не будет ровней тебе, — начал он. Фёдоров явно был не согласен, но Слава не дал ему начать спорить, тут же продолжая свою мысль. — Пусть они хоть в десятом поколении имеют штрих-код на левой руке — это не имеет ни малейшего значения. Мы люди, а не товары с отметкой качества. Ценится ведь не место рождения, а то, что оно в нас взрастило. Слава выдержал паузу, осторожно касаясь губами уголков чужих. Пальцы бегали по позвоночнику, точно отыгрывали сонату на пианино. — В тебе столько хорошего, что ты умудрился взрастить это во мне, — прошептал Слава ему на ухо. — Ты ничем не хуже, чем остальные. — А если на тебя будут косо смотреть? — Я даже не замечу, — расплылся в улыбке Карелин. — Я всегда смотрю лишь на тебя. — Я тут вспоминал, как уговаривал тебя выйти со мной на сцену и посидеть рядом, — протянул Слава, укладывая Мирона к себе на грудь. — Тогда мы были в безопасности. А потом мои амбиции лишили нас долго и счастливо, — вздохнул он, устало прикрывая глаза. Его ел стыд. И перед Мироном, и перед Светло, даже перед невыносимым Евстигнеевым. Перед всем Орденом. Они поверили в него, в его идею, а теперь все, по его милости, шагают прямиком в могилу. Чувство вины перед всеми, кто доверился ему, настолько разъедало нутро, что от бессилия перед ним хотелось вырвать свои органы. — Быть «объектом» с пометкой особо опасен мне нравится быть гораздо больше, чем Мироном Фёдоровым из никому ненужной двадцатой парты, — проговорил мужчина со сдавленным в груди невеселым смешком. — Они точно впервые оценили меня как ровню. Как кого-то настолько важного, что он может пошатнуть их мир даже звуком своего имени. А не как бедняка, зацепившегося за шанс счастливой жизни в твоём лице. Фёдоров оторвался от чужой груди, наступая босыми ногами на пол. Что они здесь ещё никому не донесли. Удивительно. Целых двадцать четыре часа никто не пытался их убить. На самом деле, вышагивая по квартире, которую Слава хотел превратить в их дом, Мирон чувствовал себя как раньше. Фёдоров действительно чувствовал себя в безопасности. Здесь не было общей столовой, где каждый раз слышатся истории о несправедливости Урбуса. Здесь не было деревянных стен и душащего запаха липы, напоминавшего, как ему пришлось поступить со славой ради его же безопасности. Здесь не было ничего, что ассоциировалось бы с прошлым. Ничего, что могло бы напомнить, что заставило их бороться. — Может, это всё вообще бесполезно? — спросил Слава. — Передача власти, борьба с рексом… можно ведь сбежать за те леса. Жить вдвоём. И каждый день чувствовать себя далёкими от невзгод. — Мы слишком многое наворотили, — вздохнул Мирон. — Ни для меня, ни для тебя нет обратной дороги. Пока мы дышим, Урбус не успокоится. Мы никогда не будем в безопасности, пока все так, как оно есть. — Прости меня, — шепнул Слава. Мирон сейчас казался слишком далеким. Он прислонился спиной к стене, кончиками пальцев отодвигая занавески, чтобы посмотреть на улицу. Вот они, издержки жизни особо опасного объекта. — За что? — непонимающе спросил Мирон. — За то, что лишил тебя спокойствия и безопасности. Я хотел, чтоб у нас было долго и счастливо, а вышло… как вышло. — Быть может, у нас было бы меньше проблем, расскажи я тебе, что услышал от рекса. Хотел ведь сам решить. Кто тут ещё перед кем должен извиняться? — Ты хотел спасти меня, а я все это устроил, борясь за свои интересы. — В твоих интересах было спасти весь Комит целиком. И это намного больше, чем жизнь одного человека. Комната погрузилась в тишину. Они вдвоём совершенно не представляли о чем сейчас стоит говорить. У Славы был очередной самоубийственный план. И всего лишь один козырь в рукаве. Он раскинул руки на кровати. Устало нажал на одну из кнопок на браслете на его предплечье. Сигнал агитации и мобилизации ресурсов для Жени. Самую левую кнопку браслета он совсем не хотел нажимать. — Завтра пара человек не вернётся домой, — произнёс он, разглядывая потолок. Мирон прикрыл глаза. По щеке невольно скатилась одинокая слеза. Ощущение было, что она упала на пол со страшным грохотом, хотя, на самом деле, её совсем не было слышно. — Главное, чтобы ты вернулся живым, — отозвался Фёдоров. — Ваням идти не стоит, — протянул Карелин. — Евстигнеев — медик, а не солдат. А Светло… у Корпуса пусть и хорошая подготовка, но сомневаюсь, что Ване не понадобятся лишние руки. Поэтому, думаю, тебе тоже стоит остаться здесь и потом помогать латать раны. — Я солдат, — отрицательно замотал головой Мирон. — Я тебя в этом пекле не оставлю. — В первую очередь, ты тот, кого я люблю, — отозвался Слава. — Я очень сильно боюсь потерять тебя. — Будто я тебя — нет, — фыркнул Мирон. — Я безумно боюсь потерять тебя навсегда, — вздохнул он. — Поэтому я буду там. Если умирать, то вместе. Без тебя я все равно вижу слишком мало смысла. Слава поднялся с кровати. Он подошёл к Мирону, крепко-крепко его обнимая. Фёдоров уткнулся носом в чужую ключицу, обнимая Карелина в ответ. — Если бы ты знал, как все закончится, ты бы пошёл со мной на свидание тогда? — спросил Слава, ласково целуя Мирона в макушку. — Да, — Фёдоров даже не думал над ответом: сказал первое, что появилось в голове, но голос его звучал без тени сомнения. — Более того, Карелин, после всего этого ты должен мне очень много свиданий. За каждый день без тебя, — улыбнулся он. Мирон умирать не собирался. В его планах было ещё слишком много всего. И раз для выполнения любой поставленной на будущее цели был необходим Слава, то и ему нужно жить. Именно жить. И Мирон всё для этого сделает. — Нам нужно поспать, — протянул Слава. — Завтра не только долгий, но и очень тяжёлый день. Фёдоров кивнул. Он послушно вернулся в кровать, куда Слава вёл его за руку, тут же устраиваясь у него на груди, слушая сбившееся от волнения сердцебиение. — Раньше всё было по-другому, — напоследок заявил Слава. — Но я никогда не чувствовал себя настолько свободным и счастливым, как сейчас.