Орден Тринадцатых

Не успели они лечь, как на улицах заиграли фанфары. Даже с закрытыми окнами и Мирон, и Слава отчётливо слышали Женин голос. Агитация против Урбуса уже началась. Карелин вскочил с кровати, тут же приближаясь к окну. У Мирона выхода не было — побрел следом, хотя слишком уж привлекательной была постель: от морального переутомления к вечеру всегда хотелось спать безумно, пока они в тепле и располагают нормальной кроватью. «Я — почётный гражданин Урбуса, а сейчас рядом с моим именем стоит клеймо «особо опасна», — рассказывает Муродшоева, пока её изображение то появляется, то исчезает на стенах разных домов. Главное, что основная цель выполнена: голос слышно отчётливо и без перебоев. «Я создала систему безопасности Урбуса, за что и была награждена», — продолжала та. «Но для получения метки «особо опасного преступника» мне не пришлось делать ничего выдающегося: я ничего не украла, не убивала людей, не держала никакого оружия и даже не разглашала никакие тайны. Единственное, в чем я провинилась, по мнению рекса, это отдала свой голос за Карелина. Я отдала голос не столько за личность, сколько за предложенную им программу — Слава хотел перейти к политике сотрудничества с Комитом, а не его устрашению. Выдвигая себя патроном двадцатой парты, Карелин имел неосторожность заикнуться об улучшении уровня жизни и благосостояния населения, за что был лишён памяти и буквально пленником заточен в двадцатой парте: лишить человека памяти — посягательство на саму сущность личности человека. Граждане Урбуса, знакомый вам Вячеслав Карелин был подвергнут жесточайшим пыткам лишь за предложение сотрудничества с Комитом», — произнесла та. В след за её голосом на экране замерцали архивные кадры из интеррагата. Мирон зажмурился. Он понимал, что тогда Слава угодил не на курорт, но понимание того, что именно он отправил его в пыточную, всегда выводило из равновесия. «Впрочем, пытки были меньшим из зол. Рекс планировал тайком расправиться с ним, чтобы его причастность к смерти не была заметна. Единственным выходом, спасением для Карелина было попасть под неустанные взгляды присяжных, следящих за процессом. Лишение его памяти означало, что он больше не представлял бы угрозы для монополизации власти: харизматический лидер больше не лидер, ведь он даже не помнит, кто он на самом деле. Именно поэтому Мирон Фёдоров оставил на него докладную записку. Он спасал свою любовь единственным возможным способом». Речь Жени продолжалась. Слава только отвернулся от окна. Он крепко прижал к себе Мирона, забираясь пальцами в отросшие волосы. Они обязательно справятся с тем, что случилось. И будут вместе, чтобы ни произошло. В небо ударила молния. Славе почему-то показалось, что это все дело Урбуса: разве могла просто так начаться гроза? И в этом виновен рекс. Мирон точно инстинктивно прочитал его мысли, прижимаясь к чужой груди. — Они ещё не научились управлять погодой, — прошептал он, пряча нос под чужую ключицу. — А если мы в куполе? И это всё — симуляция, — предположил Слава, крепче прижимая к себе Фёдорова. Хрупкое, но сильное тело — бывает же такое. — Они создали целый мир, чтобы мы просто были в симуляции? — недоверчиво протянул Мирон. — Разве это не похоже на шутку? — Кто его уже знает, — махнул рукой Карелин. — В любом случае, мы этого не узнаем, пока они не захотят. — И наша смерть будет бессмысленной? Просто на потеху толпе? — Ну уж нет, — покачал головой Карелин. — Тебе я не дам умереть. А пока ты жив, я и сам не умру. Кому-то же надо тебя оберегать, верно? — Верно, — кивнул головой Мирон. — Кроме тебя совершенно некому. Так что тебе и деваться некуда. Слава прошептал в ответ что-то невнятное. Он слишком довольно спрятался лицом в чужую макушку, покрывая кожу головы поцелуями. Фёдоров в ответ практически замурчал. И размеренно стучащий по окну дождь не был в силах их отвлечь. — Пожалуйста, перестань, — тяжело вздохнул Мирон, опускаясь на диван. — Ты сейчас так разгонишься, ходя по кругу, что по инерции взлетишь до луны. Прямо по спирали, — протянул он, демонстрируя пальцами движение вверх. — А не зря я с тобой физикой пытался заниматься, ой не зря, — улыбнулся Слава. — Налету схватываешь. — Не делай так, чтобы мне пришлось налету хватать тебя, — пробурчал Фёдоров, опуская затылок на спинку дивана. Карелин опустился рядом, моментально откликаясь на просьбу. Если Мирону не хочется, чтоб он наворачивал круги — Фёдоров всегда тяжело переживал волнения Славы — то и не стоит, собственно, маячить. Самому Карелину спокойнее, когда можно было взять Мирона за руку. Собственно, Слава так и поступил. Мирон моментально сжал руку в ответ, внимательно разглядывая лицо собеседника. Каждый раз, когда Фёдоров смотрел на него, Карелин чувствовал, как в него что-то врезается. Взгляд был настолько ясным и пронзительным, что казалось, словно его толкнули в ледяную глыбу. — Если ты просто откажешься от мечты и будешь над этим иронизировать ближайший год, у меня взорвется голова, а тебе придётся отскребать мои мозги от своего евро-ремонта, — предупредил Мирон, не отводя взгляда. — Да что это… мелочи. Всякое ведь бывает. Кто-то не выиграл в лотерею, кто-то не получает работу, а я просто… — Даже не смей говорить это! Ты станешь этим гребанным патроном. Я сам тебя туда посажу, если надо. Слава прикрыл глаза, сдерживая смех. Ему было приятно: Мирон так заботится о нем. Заботится больше, чем может осуществить. И от этого так тепло на душе было! Смех — это не насмешка, а счастье, которому было слишком тесно в груди. — Ну что ты смеёшься? Никто же не сможет переплюнуть тебя по предложениям, идеям… ты всю парту покорил! — Сейчас намного важнее, что я покорил тебя, — улыбнулся Слава, придерживая Мирона за подбородок. — И больше в мире ничего не имеет значения. — Да как я мог не покориться? — почти рассмеялся Фёдоров. — Так ухаживал, так заботился, так переживал… — И планирую это делать до конца своих дней, — улыбнулся Карелин, касаясь губами кончика чужого носа. — И ты, если честно, главная моя награда. А все эти посты… и без них я всё переживу, пока ты рядом. — Я всегда буду рядом, — улыбнулся Мирон. — Даже тогда, когда ты одержишь победу на выборах патрона. — Не надо было настаивать на том, чтобы ты бился за это патронство, — выдохнул Мирон в чужое плечо. — Думал, я вдохновлю тебя на победу, а в итоге… вот как всё получилось. — Ты сделал всё правильно, — покачал головой Слава. — Может, мы и умрем, но мы хотя бы попытаемся сделать мир лучше. — Да кто сказал, что мы делаем лучше? Никакой стабильности, люди умирают, ритм жизни нарушается… как два ребёнка, портящие жизнь родителю из-за своих каприз. — Если капризы — это справедливость, то можно и покапризничать, — отозвался Карелин. — Есть вещи, за которые даже умереть не страшно. — Мне не страшно умереть только за тебя, — отозвался Фёдоров, потирая руками лицо. — Наверное, я просто эгоист. Сам подвёл тебя под это всё и умирать согласен только за тебя. Сижу в луже и всех вокруг из неё обрызгал. И себя. — Люди шли в Орден не ради меня и не ради тебя, — попытался объяснить Слава. — Они шли за идеей. — Эта идея, как грипп, убивающий организм системы. Клетка за клеточкой… — Эта система много лет истязала людей… — Какая разница, если люди гибнут в любом случае? И чем мы лучше? Они кормили народ пайками, как мы кормим всех надеждами. Слава в ответ ничего не сказал. Он просто разжал объятия, подходя к окну. — Мы хотя бы пытались по-другому. Они просто навязали всем свои правила, — почти шёпотом проговорил он, глядя на улицы. На этот раз ничего не ответил Мирон. Он тихо лёг в кровать, тяжело вздыхая. Речь Жени ещё продолжалась сквозь стук дождя. Засыпать было тяжело, но спать было нужно. Выбора у них не было. И выхода больше тоже нет.