Орден Тринадцатых

На самом деле, Слава на утро ожидал совершенно не этого. Ему казалось, что ничего не изменится. Да разве будет разница от Жениных речей? Даже то почти легендарное, чувственное выступление Мирона привело лишь к местным восстаниям. Разве будет хоть кому-то в столице дело до их бед? Но проснулись они от шума на улицах. Громкие возгласы и крики сменялись звоном сирен, предупреждениями цензоров в рупоры и рации. Там были не только жители Урбуса, нет, на такую возмущённую толпу исключительную толпу из столицы нельзя было рассчитывать! Казалось, что страна каким-то чудом стягивалась в сердце города, заполняла площади… — Они открыли стену, — произнёс Мирон. — Просто взяли и открыли. — Тогда… тогда мы на верном пути? Фёдоров поджал губы. Точно ли так будет? Что-то внутри ему подсказывало, что всё будет не так гладко. У него от неуверенности засосало под ложечкой. Урбус, открывший ворота! Кучи людей, хлынувших в столицу из парт… Мирон устало сел на кровать, поднимая синие глаза на Карелина. Слава внимательно оглядел его лицо, цепляясь взглядом за каждую черту. Кто знает, может, прямо сейчас он видит их в последний раз? Карелин затряс головой, пытаясь выкинуть подобную мысль из головы: нет, быть такого не может! — Тоже кажется, что сегодня… всё закончится? Слава коротко кивнул. Он подсел поближе, накрывая ладонью руку Мирона, лежащую на кровати. Карелин робко потянулся вперёд, касаясь сухих и потрескавшихся губ. Мирон прикрыл глаза, вдыхая поглубже. Когда он ещё почувствует этот запах так близко и так тепло? — Я бы все отдал за запах липы, — зашептал Слава. — Чтоб он наполнял комнату, а ты взахлёб рассказывал про что-то из книг, которые старался читать. А потом я бы читал тебе вслух. И всё. Ничего больше не надо было. — Тогда тебе надо было что-то больше, чем просто я, — улыбнулся Мирон в ответ. — И это ведь правильно. Если все хорошо, надо стремиться к лучшему. — Но я просто взял и завёл нас в тупик… к смерти! Мы сейчас главные преступники. И мы в центре этой самой страницы. И снова из-за меня. Надо было ещё тогда просто бежать с тобой, отказаться от всего… работать руками. — Я помню, каким ты был убитым, когда я залез к тебе в окно, — расплылся в улыбке Фёдоров. — Тебе не подойдёт труд руками. А затем Мирон почти в голос рассмеялся. Славе показалось, что это нервное, поэтому сильнее сжал чужую руку. — Ты только представь, — протянул Мирон. — Сначала ты изменил мою жизнь, всего лишь облив меня кофе. А потом спас жизнь, открыв окно. Такие мелочи заканчиваются такими потрясающими историями! — Такие мелочи ознаменуют начало самых лучших историй, — улыбнулся Слава. — Мир… а почему ты решил тогда залезть в мое окно? Безвыходность? Понимал, что не убежишь от цензоров? Надеялся, что я помогу и проникнусь? Фёдоров покачал головой, смущенно опуская глаза. — Это лишь отчасти, — вздохнул Мирон. — До тебя бежать — это было ещё непростительно сильно рискнуть. Лес был ближе. Я просто понял, что без тебя уже никак. Адреналин в голову ударил, и я подумал, что не хочу умирать, не посмотрев ещё раз в твои глаза. Вот и залез. Без тебя как-то слишком невыносимо. Слава не мог сказать что-то вроде: «Мне без тебя тоже», как бы не хотелось для момента. Он ведь даже не помнил Мирона. Подумать только, Урбус лишил его памяти, лишил Славу его самого, но кто-то ещё верит в их справедливость. Хотеть убить за то, что Карелин повысил свои рейтинги! И ведь только желание рекса сломало его жизнь даже без попытки убийства! Он ведь почти потерял человека, ради которого был готов отдать всё. — Я просто счастлив, что могу сейчас взять тебя за руку и не отпускать, — улыбнулся Слава, забирая мироновскую ладонь, которую до этого гладил, в две свои. Он осторожно коснулся губами костяшек, прикрывая веки. От него совсем не пахло липой. Казалось, что оставался лишь легкий шлейф, который был больше похож на фантом из прошлого. — Однажды от тебя снова будет пахнуть липой, а мы будем совсем беззаботными. Встречать закаты, рассветы, — мечтательно стал перечислять Слава. — И ты больше совсем ничего и никогда не забудешь, — улыбнулся Мирон. — Во всяком случае, я буду рядом и буду всё тебе напоминать. — Обязательно, — кивнул Карелин. Слава навис осторожно над Фёдоровым, целуя его в глаза, нос, подбородок. Тот зажмурился сквозь сон, приоткрывая лениво глаза. — Ты просил тебя разбудить на работу, — улыбнулся Карелин, упираясь локтем в кровать. — Хотя я всё ещё считаю, что тебе нужно взять выходной. Всего лишь один день. — И тебе доброе утро, — протянул Фёдоров, прикрывая глаза. — А если я в итоге её лишусь? — То я сам буду ежемесячно перечислять тебе зарплату за работу… по дому, например? Мирон подозрительно посмотрел на него. Вид сонного, но уже скептически настроенного Фёдорова веселил. — Ну что ты так на меня смотришь, — сквозь проступающий к горлу смех поинтересовался Карелин, — вообще-то работа по дому — это крайне тяжело и важно. А сам я почти бытовой инвалид, — добавил он уже серьёзнее. Мирон отрицательно покачал головой: так он совсем не хотел. — Ну хоть для выходных в Урбусе возьмёшь? — протянул Слава. — Я хочу тебе показать место, где я рос. Хочу показать тебе что-то за пределами парты! — Там столько бумаг, — протянул Мирон. — Кто просто так пропустит в Урбус гражданина Комита? Я замучаюсь получать разрешение. — Я и есть твоё разрешение. А мое сердце ты уже заполучил. И руку тоже. Мирон густо покраснел. Он отвернулся на другой бок, прячась под тяжёлым одеялом. — Обычно предложения руки и сердца проходят в другой обстановке, — проворчал он. — Это ещё не предложение, — вздохнул Слава, обнимая Мирона со спины. — Это намек, что оно будет. Карелин вздохнул. Он и Мирон в Урбусе. И здесь они ведь, кажется, даже не впервые! А предложения он до сих пор не сделал: какое чудовищное упущение. Наверное, стоит его исправить? В такие моменты вообще хочется вспоминать. Хорошее и спокойное, чтобы мозг не решил дать сбой, сводя с ума. И когда Мирон введёт вверх молнию на его куртке, Славу снова отбрасывает в воспоминания. Мирон туже затягивает галстук на нем. У Славы никогда не получалось делать это так аккуратно и красиво. Была бы его воля, галстуки бы вовсе вышли из обихода. Раньше он носил пиджак с рубашками вовсе без них, но теперь это казалось практически невозможным. Ему слишком нравился этот ритуал с утра: Мирон, ласково поправляющий воротник, завязывающий его галстук так осторожно, но практически без труда, стоял так близко напротив, что можно было все эти минуты спокойно гладить его спину. А тот — хитрец — кажется ещё и специально завязывал галстук дольше, чем это могло у него получиться. — И где же ты этому научился? — немного ревностно интересуется Слава: сам Мирон галстуки никогда не носил, да и в гардеробе их у него не было. Значит, на ком-то тренировался. Интересно, на ком? — Мама научила, — пожал плечами Фёдоров. — Когда я был подростком, она впадала в истерику, если я выходил на площадь по какому-нибудь случаю без галстука. Ей казалось, что и за это можно получить статус вредиля. — Глупости, — машинально отмахнулся Слава: она просто не видела, как на всякие мероприятия приходят в Урбусе! А затем осознание ударило током: они ведь совсем не в Урбусе. И произвола здесь больше. Кучи псов, не сумевших задержаться в столице, хлынули сюда управляющими, вот и чинят собственное правосудие, отыгрываясь на тех, кто волею судьбы занял менее престижное место. Могли ли забрать Мирона за отсутствие галстука тогда? Наверное. Может, он бы ребёнком и нашёл это дело у отца на столе, и уговаривал бы его не трогать мальчика с красивыми синими глазами. А потом получил бы внеочередную порцию порки для воспитания: не положено ведь лезть во взрослые дела. А если бы позже… то он сам бы читал это дело, ужасаясь реалиям далёкой двадцатой парты. И, наверное, спас бы юношу. Не стал бы передавать дело, подписал бы, как то, что не наносит вред спокойствию и безопасности обществу, Урбусу и Комиту со всеми его партами. — Но если что… Мне кажется, ещё пару лет назад это стало бы прекрасным поводом мне быстрее сюда приехать, — улыбнулся Слава. — Спасти и забрать такого прекрасного мужчину себе. Мирон расплылся в легкой улыбке. Он потрепал Славу по волосам, а затем легко спустил руки, укладывая их на грудки пиджака. — Пару лет назад я уже стал терять волосы и работать, как не в себя, — рассказал он. — Тогда мое появление даже без пиджака на площади в рабочем костюме расценивалось, как демонстрация деятельности парты. — Тебе очень идут коротко-постриженные волосы, — улыбнулся Слава. — Я бы в жизни не догадался, сколько тебе лет. Очень молодят. — Ага, — кивнул Мирон, — а труд старит. — Работа ещё никого не молодила, — отмахнулся Карелин, обнимая его за талию. — Именно поэтому ты пришёл к моему начальству и намекнул, что мне нужны выходные? — Вообще, ты сам мне сказал отпросить тебя для того, чтобы ты мог сидеть рядом со мной сегодня. Он сам уже решил, что тебе о необходимости отдыха можно даже не предупреждать: просто не являться. А ещё он удивился, что я правда о тебе забочусь. Ему казалось, что это слухи всё. — Я стараюсь не думать о том, что про нас ходят слухи. Какой-то там дурачок из двадцатой парты и сжалившийся над ним сам Вячеслав Карелин. — Какой-то там каратель и сам Мирон Фёдоров, — поправил Слава. — Нагло укравший моё сердце. Вот теперь и мучайся с таким навязчивым ухажером. — Разве навязчивым? Запах липы — вот что тут единственное навязчивое. — Как оказалось, я очень люблю липу, — улыбнулся Слава. — Это не просто запах,а самое лучшее, что я чувствовал. — Прямо-таки любишь липу? Карелин глубоко вздохнул, бегло касаясь губами чужой щеки. Сам отошёл, направляясь к кухонным ящикам. Он открыл один из них, а там друг на друге стояли чаи — все со вкусом липы. — Если был бы такой парфюм, я бы скупил всё и забрызгивал каждый угол, чтобы чувствовать рядом тебя, даже когда тебя рядом нет. Мирон улыбнулся. Запах липы давно перестал от него отставать. Даже, когда он часами проводит в ванне, моет волосы, льёт много мыла: все равно, фантомный аромат липы преследует его. Радует только, что Слава раз за разом с удовольствием зарывается в волосы, в кожу и довольно прикрывает глаза: ему нравится. Кажется, единственный, кому нравится этот запах липы. Мирон слышал, как на работе ругались из-за того, что все пропахли этой липой. И жёнам не нравилось, и детям. А Славе… Славе почему-то всё было нипочём. — И тебе сегодня совсем не будет стыдно? Их партнеры из высшего общества, а я… — А ты все равно лучше их на голову. Им никогда не быть и в половину такими добрыми, чуткими и искренними, как ты. — Разве доброта в чужих глазах хоть чуть-чуть да перекроет лоск роскоши и… — Мне абсолютно плевать на чужие глаза, — протянул Слава. — Главное, что в моих глазах ты затмил всех. Карелин давно перестал обращать внимание на других: кто они и кто он? Ваня присылал ему газеты, гуляющие в Урбусе: «Сначала патрон парты, затем роман с бедняком: что ещё сделает Карелин, чтобы разочаровать отца?». Да, конечно, все ведь ради того, чтобы разочаровать надутого индюка! Раз к искусству душа не лежала, сначала пошёл в патроны, а потом в гомосексуалисты. — Я хочу съездить с тобой в Урбус. Если захочешь, мы там даже из дома выходить не будем. Только познакомлю тебя со всеми, кто мне дорог, — вновь напомнил Слава. — Как только мы пересечем стену, — вздохнул Мирон. — Тебя сожрут с потрохами за этот роман, за то, что привез меня туда… обсосут все кости. — Ну что я могу сделать с тем, что им просто нравится сосать? — Карелин пожал плечами, пока собеседник еле сдержался, чтобы не рассмеяться в голос. — Все газеты… — Ты знаешь, как появилось слово «газета»? — когда Мирон отрицательно покачал головой, Слава продолжил. — От итальянского «gazzette», это мелкая итальянская монета. Веке так в шестнадцатом за одну газету продавался листок, на котором были напечатаны события недели. Думаю, сам сообразишь, сколько стоит их мнение? Фёдоров осекся. То, как Слава не боялся осуждения, превращало его в крепкую, огромную стену, которую ни что не могло разбить. Карелин — это его защита. Даже от дурацких газетных сводок, которых ничто никогда не заткнет. — А сейчас нам пора на сцену, чтобы завтра смеяться с новых заголовков. Завтра у тебя тоже, кстати, выходной. И заголовки были. И в столице, и во всех партах, и прямо в двадцатой, не боясь, что Слава сделает всё, чтобы закрыть их за такую писанину. «Очередная попытка победить: Карелин ради голосов избирателей притащил на сцену нищенку», «Из грязи в князи: что такого умеет Фёдоров, что оказался рядом с почётными гражданами Урбуса?», «Попытка задеть отца: как Карелин продолжает очернять семейную репутацию», «Комментарий отца: Мой сын просто делает всё для победы», «Сколько заплатил Фёдоров за шанс оказаться рядом со звездой», «Зачем нужно Карелину содержать оборванца? Все версии». И все они печатались день за днём, и даже через неделю. — И сколько я тебе заплатил? — устало спрашивает Мирон, выкладывая на стол газету, которую всем раздавали на улицах. — Всю свою любовь, нежность и заботу, — отозвался Слава. — Я дам комментарий по этому поводу. И это всё перестанет литься из всех щелей. Вариант Славы оказался самым популярным по продажам, но не самым популярным у народа. Правда, Мирон даже сохранил эти страницы газеты. «Чего я хочу от Фёдорова?», — так звучал заголовок газеты. «Чтобы он продолжал сонно тянуться рядом, а потом ворчать, если я заказываю еду, чтобы он не готовил. Чтобы он продолжал помогать мне справляться с галстуками. О, и чтобы он просто всегда был рядом и шутил. У него потрясающее чувство юмора! Наверное, это всё, что я хочу от Фёдорова. И Мирон, кстати, об этом прекрасно осведомлён. — И как же вы познакомились? — Я облил его кофе, — пожал плечами Слава. — Предложил химчистку и ужин в качестве извинений. Потом мы заболтались… и на время комендантского часа я забрал его к себе домой. Дело в том, что существует такая… дискриминация, позвольте выразиться, в парте, где вечно по ночам нет электричества, что не все себе могут позволить генератор. Было холодно, и я не хотел, чтоб он заболел и замёрз. Там мы продолжили болтать. Потом снова встретились и разговаривали… с моей, кстати, инициативы. Я провожал его от работы до дома. Или, если были дела, то я ждал его уже около его дома. Так и влюбился. Тянуло к нему, и всё тут. Он как глоток свежего воздуха, знаете ли. В Урбусе таких добрых и искренних людей не водится. — Влюбились? — На данный момент, я могу с уверенностью сказать, что люблю его. И дело тут не в лояльности избирателей, не в моем, прости Боже, отце. Мне давно все равно, что думает обо мне отец. Если я не стану победителем, то я останусь с Мироном в двадцатой парте, потому что ему так комфортнее. Если он захочет перебраться со мной в Урбус, то так тому и быть. В любом случае, мы будем с ним вместе. И рядом. И в оценке кого-то это совсем не нуждается. Кандидаты всегда появляются на публике с партнерами. Я просто не стал исключением». — Наверное, ещё тогда я поступил не совсем разумно, — вздохнул Слава, прикрывая глаза. — Растрепал всем, что люблю тебя. Теперь ведь… теперь ведь это могут использовать и против нас? — Они в любом случае хотят убить нас двоих, — протянул Мирон. — И поверь, наша личная привязанность не играет здесь никакой роли. Мы не больше, чем особо выдающиеся возмутители спокойствия. — Самое страшное, что даже не лично мы, — протянул Слава. — Нас просто поддержало слишком много людей. С таким же успехом, с ними мог начать бороться и макаронный монстр. — Им без разницы кто, — согласно кивнул Фёдоров. — Важно, насколько чья-то история зацепила общество. Крик кого-то из толпы разорвал тишину. — Наша, кажется, зацепила.