Орден Тринадцатых

Воздух уже сжигал легкие. Мирон совершенно не понимал, сколько они бегут и куда. — Стой, — протянул он, складываясь почти пополам. Фёдоров поставил ладони по колени, пытаясь отдышаться. Дыхание его быстро стало поверхностным и обрывистым. Пейзаж вокруг стал уже совсем незнакомым. Мирон здесь никогда не был. Он, мягко говоря, не частый гость в Урбусе. Слава притормозил рядом, прислоняясь к стене. Он пронзительно смотрел на Мирона, не в силах отвести взгляд. Казалось, что секунда без его пригляда, и откуда-нибудь выскочат цензоры и схватят его! И он испарится, как песок сквозь пальцы. — Что за «тремор»? — спросил Мирон, немного восстановив дыхание. — Единственное здание, связанное стеклянным мостом с корпусом, кабинетом рекса… да правительством в целом, — объяснил Слава. — Там внизу, под землей, что-то проходит, какие-то испытания… стены трясутся постоянно. Отсюда и «тремор», руки там внутри тоже, как не свои. Я туда обычно ходил на кофе… и перекус. И вечно возвращался заляпанный. Речь Славы была довольно обрывистая. Тоже выдохся, пока бежал. Мирон кивнул. Ему, конечно, не стало понятнее, какое именно это здание, но хотя бы стало ясно, почему Евстигнеев решил встретиться с ними там. — Выживут они ведь, да? — спросил с надеждой Фёдоров. — Смогут? — Там портфель напичкан всем, чем можно, — кивнул головой Слава. — И отбиться смогут, и среди Ордена затеряться. Ничего с ними не будет. — А если?.. — В такое время нельзя думать о «если», Мирон, — вздохнул Слава. — Только быть уверенным, что все будет в порядке. Иначе с ума сойти можно. — Но терзает ведь! — И меня терзает, много чего терзает, — согласился Карелин. — Но такое сил ведь не придает. Ничего с ними не будет, Ваня обещался встретить нас в «треморе», так что там и свидимся. Мирон кивнул. Действительно. Обещался ведь. А Ваня, вроде как, обещания свои выполняет. Слава ласково гладил его по спине после выступления. Мирон сидел зажатым за этим столом, точно здесь кормили не самыми лучшими блюдами страны, а отборными помоями. Рекс, его супруга, прошлый патрон с супругой, Слава и другой кандидат со своей половинкой. Они все были точно из другого мира! Атласные, шелковые, роскошные. Мирон был одет по статусу — Карелин говорил о том, что в этом нет необходимости, но сам Фёдоров настоял на похожем костюме в гардеробе. Но Мирон был уверен, что под его рубашкой просвечивает льняная рабская роба. Они здесь короли, а он холоп, непонятно как и зачем здесь оказавшийся. — За честность, — произнёс рекс, поднимая бокал. Никто не чокался, как на домашних застольях — Слава его об этом предупреждал. Мирон, копируя движения Карелина, немного приподнял стакан, а затем сделал глоток вина. Терпкое, горькое, настоящее вино. Выдержанное. Не дешевое, которое разливали на корпоративах. Вино, стоящее больше, чем его жизнь. — Ещё чуть-чуть, и мы уйдём, — кивнул Слава, когда официанты подошли менять блюда, и везде зазвенела посуда. — Мне самому не доставляет удовольствия быть здесь. — Мисс Крейс передавала тебе поздравления с очередным удачным выступлением, — улыбнулся Рекс. — Говорит, хочет приехать сюда погостить. — Я знаю, — кивнул Слава, — спасибо, что передали поздравления. Мы с ней увидимся немного раньше, до её приезда. На время тишины перед очередным туром, хотелось приехать к маме в Урбус. Познакомить её с Мироном. Заодно, познакомить его и с моими друзьями. Затем рекс стал разговаривать с другим кандидатом. Мирону казалось, что он появился здесь слишком внезапно, обычно на их парту очереди не выстраиваются. Слава объяснил, что виной всему Кёнинг — передал рексу речи Карелина, и им срочно понадобилось сюда оппозиция. — А Вы кем работаете? — спросил Кёнинг. Мирону потребовался щипок от Славы под столом, чтобы осознать, что обратились действительно к нему. На Вы! Когда-то патрон его парты сейчас обращается к нему на Вы! По спине пробежали испуганные мурашки, каждая — размером с горошину. — Кхм, — Фёдорову от неожиданности пришлось прочистить горло, — с липой. На окраине, на деревянном заводе. Переработка дерева: оттесываем, обрабатываем. Потом делаем из нее разное… — А что из липы производится? — поинтересовался другой кандидат. «Вот же тупица», — прочитал Мирон в глазах Карелина. Да, эрудицией тот не блистал явно, Славе объяснять не пришлось, что можно сделать из липы и дерева. — Чаще всего, чертежные доски и болванки под шляпы, их отсюда вывозят в другие парты. Первое, правда, чаще в Урбус забирают. Ещё в мебели используют, имитируем орех… ну и утварь домашняя, игрушки детям. Иногда ещё скульптурки всякие, резьба. — Когда я был у Мирона впервые, я был шокирован обилием деревянных игрушек и предметов роскоши… знаете, какие красивые! У меня дома теперь стоит очень много… и статуэток, и перила теперь с резьбой. Мирон не только с липой хорошо работает, просто тут только липа и растет. — Так вот, что это за запах! А я думала, что за парфюм интересный, — произнесла девушка, сидевшая по правую руку от другого кандидата. Мирон стыдливо вспыхнул. Ничем эта липа не выводится! — Мне тоже нравится, — кивнул Слава. — Мне кажется, запах — новый тренд. Все чаще вижу в парфюмериях ароматы с оттенками липы. — Так значит, Мирон — искусный мастер по дереву? — уточнил рекс. — Более чем, — отозвался Слава. Он полез в карман, вытаскивая небольшую статуэтку из рыжего дерева. Лисица! Мирон опустил взгляд. Это он Славе подарил: на удачу. Шерстка вся отделана. Точно пушистая, а не деревянная. И мордочка, как живая! — А почему лисица? — с интересом спросил кандидат. — Символ парты, — объяснил Мирон. — Лисица, спящая под ветками липы. — А эта не спит, тянется, — протянула его девушка. — Она наконец просыпается, — мягко произнёс Слава, пряча статуэтку в карман.

***

— Думаешь, им серьезно было интересно, чем я занимаюсь? — А почему нет? — непонимающе спросил Слава. — А про запах? Не издевательство? — Нет. С того момента, как нас стали ловить рядом журналисты, это теперь новый тренд в парфюмерии. Всё пахнет липой. Ты моду создал! Мирон покраснел смущенно, а Слава лишь довольно обхватил его в объятия со спины. Крепко обнимал, к себе прижимал, прикрывая глаза. Мирон положил его руки на свои, тепло поглаживая ладони. — И все-таки, от тебя пахнет лучше, чем от людей с этими их парфюмами. Такое чудо не повторишь! Фёдоров почти рассмеялся. Нашел чудо! Тёплый смешок сорвался с его губ, а улыбка расцвела на лице. Слава подметил, что он сейчас похож на солнышко — тёплый, цветущий летний день. На раннее утро, когда в воздухе ещё есть прохлада уходящей ночи. — Ты чудо, — только и смог проронить Фёдоров, разворачиваясь к Славе. Он ладонями обхватил чужое лицо, врезаясь губами в его. А Карелин лишь крепче обнял за талию, прижимая к себе. И глаза у него сияли совсем счастливо: Мирону было чрезмерно лестно знать, что именно он — причина этого безграничного счастья. — А потом мы с тобой поедем знакомиться с моей мамой, да? — заулыбался Слава. — И с Ваней, и с Алекс. Но главное, что с мамой. Вы поладите! Она обещала приготовить оладьи. — Уверен, что поладим? — наверное, в миллионный раз уточнил Мирон. — Я ведь… ну, не совсем тебе по статусу. — Моя мама родом из третьей парты, всю жизнь работала с хрусталем. Думаю, её только обрадует наш с тобой союз. — Прямо-таки союз? — проговорил Мирон, уже более расслаблено. То, что мама Мирона родом из северных парт, конечно, немного успокаивала. И у него даже стало получаться шутить! — Мне казалось, что союзы только брачные бывают. — Тсс, — протянул Слава. — Я намекаю. Карелин уже довольно активно и регулярно говорил про их возможный новый уровень. И ничего ведь его не сдерживало! Только этого не происходило, что заставляло Мирона нервничать: когда? А будет ли он морально готов в этот момент? А где они будут? Как это произойдёт? — Мне сделать вид, что я не понимаю намёков? — улыбнулся Мирон. — Конечно! Я ведь хочу устроить тебе сюрприз! Фёдоров расплылся в улыбке. Слава осторожно поцеловал его в нос, поглаживая по спине. Это был только их вечер: на двоих. Теперь, когда небольшой ужин закончен, они могли просто непринужденно миловаться и совсем ни о чем не думать. Разве что о своём будущем.

***

А потом Мирон нежился на чужой груди, прикрыв глаза и почти мурча, как довольный кот, объевшийся сметаны. Слава растекался в этой любви, поглаживая своего избранника по спине. — А в Урбус очень долго ехать? — с небольшим страхом уточнил Мирон. — Не слишком долго, — покачал головой Слава. — Долго тебя будет только моя мама обо всем рассказывать и не выпускать из-за стола, пытаясь накормить. — Я много не съем, ты ведь знаешь. — Боюсь, для нее это не аргумент, — пожал плечами Слава. — Щечки нужны, Мирон, щечки. Румяные и упитанные щечки. — С тем, сколько я таскаю… боюсь, щечки — это мечта для другой жизни. — Может, однажды ты согласишься работать по дому, ждать меня дома с обедом, спать и отдыхать, — протянул Слава. — К тебе на шею? — Нет, — покачал головой Слава. — Никаких «на шею». В плане… я понимаю, что под этим подразумевается полное обеспечение, и оно будет. Просто мне не нравится выражение «сесть на шею»… оно ведь про тяжесть и неудобства, а мне от этого не будет ни первого, ни второго. И это вообще моя инициатива! Поэтому… просто считай мою зарплату нашим семейным бюджетом, которым ты можешь пользоваться всегда. Мирон вздрогнул. Ему, конечно, это все было приятно. Но Слава и так столько на него потратил! И регулярные свидания, и ремонт целого дома! И все просто так. Карелин, когда начал этим всем заниматься, даже не пытался затащить его в постель или вроде того. Просто ухаживал. И ни минуты выгоды. — Ну что ты дрожишь. Я хочу быть с тобой, как настоящая семья, — протянул Слава. — Общий бюджет. Вместе готовить есть, вместе жить постоянно под одной крышей. Ты и я — семья. Ну не проблема для меня оплатить всё, что ты хочешь! — Я хочу только тебя рядом, Слав, — протянул Мирон, уголки его губ вздрогнули улыбкой. — А покупать мне совсем ничего не надо. Карелин вздохнул. Он поцеловал Мирона в переносицу, ничего больше не говоря на эту тему. Однажды Мирон перестанет насиловать себя тяжёлым трудом ради копеек. Когда-нибудь обязательно. Дом, который Слава заботливо ремонтировал для Мирона, в итоге ведь стал его пристанищем в Урбусе, пока он сидел там без памяти. Установленный им генератор помогал не мёрзнуть и дарил электричество после комендантского часа. А вот Фёдоров, забравшийся к нему в окно, благодаря этому смог подняться по лестнице, ни разу не скрипнув ступеньками. — Я помню оладьи твоей мамы, — улыбнулся Мирон. — Такие вкусные, сочные, масляные. Совсем не как в Урбусе. Как в Комите. Слава улыбнулся. Сейчас он отдышался, поэтому мог показывать свои эмоции — появились силы. — Скоро это всё закончится, и мы снова будем уплетать оладьи, — улыбнулся Карелин. — И не только их. Всё, что твоей душе угодно. — Было бы, конечно, неплохо, — вздохнул Мирон. Сейчас они уже не бежали, чтоб не расходовать силы зря. И так достаточно оторвались. Они шли по запутанным переулкам, Мирон старался запоминать повороты и здания. Но они, как будто на зло, были почти идентичными. И вдруг закричала сирена. Предупреждение, что все граждане Урбуса должны спрятаться в зданиях и не выходить. Мирон знал, что это означало только одно: Орден прорвался в город. Дроны хлынули тучей. Они издалека выглядели как грозовое небо, затягивающее все тенью. Слава моментально стащил крышку с ближайшего люка. Под землей почти все было наполнено водой: подготовились, понимали, что многие из Ордена будут вынуждены спрятаться именно в канализации. — Повиснем на лестнице, — вздохнул Слава. — Спускайся, вперед, быстрее. Мирон рванул по лестнице вниз, останавливаясь на предпоследней ступеньке. Он развернулся, пролезая на обратную сторону лестницы, чтобы они поместились на ней вдвоем. Слава полез следом. Карелин оставил лишь маленький просвет, чтобы следить за ситуацией наверху. Ему пришлось сильно согнуть колени, и его затылок все равно почти чесал люк. — Почему они спустили всё, как только зашли в город? Не раньше? — Чтоб ни нам, ни Ордену было некуда идти, — недовольно протянул Слава. Сейчас ему казалось, что и вниз прыгнуть совсем не страшно. Там ведь вода! Не поселили же они туда голодных аллигаторов. Хотя… это ведь Урбус. Что от них ожидать? — Тоже разглядываешь там хвосты крокодилов? — с улыбкой спросил Мирон. — Я, правда, подумал про аллигаторов, — улыбнулся Слава. — Но, собственно, да. — Никогда не понимал, чем они отличаются. Одинаковые зубастые, кровожадные ящерицы. — У кого-то из них виден зуб при закрытой челюсти, а у кого-то нет, — вспомнил Карелин, поглядывая вниз: все ещё пусто. — И если что мы будем разглядывать, есть этот зуб или нет? — Это Евстигнеев стал бы. Закричали бы, что там крокодилы, он бы закатил глаза и гордо произнес, что «это, вообще-то, аллигаторы». — А ты? — А мне без разницы, как называется хрень, которая планирует меня сожрать! Мирон улыбнулся. Слава никогда не изменял себе: особенно, в таких вопросах. Он старался занимать на лестнице как можно меньше места, чтобы Фёдорову было удобнее. Впрочем, именно комфорт и удобство — последнее, о чем сейчас мог думать Мирон. Над ними пролетало столько дронов в эти секунды! Было слышно, как они взрывались и падали, как задевали другие, отчего падали новые и взрывались уже на земле. Мирону больше всего хотелось сейчас прижаться к Славе, чтобы было спокойнее, а не виснуть напротив него на лестнице. Прижаться, как во всех тех воспоминаниях! Быть просто беззаботным и счастливым. — Думаешь, долго ещё лететь будут? — тихо спросил Фёдоров, кивая на люк над их головами. — Пока ещё точно летят, слышно, — протянул Слава. — Как стихнет — тут же проверю, обязательно. Мирон кивнул, отводя взгляд. Минуты неумело тянулись часами, а тишина канализации с изредка падающими каплями воды вперемешку с дыханием Славы нагнетали. В таком времяпровождении не могло быть чего-то интересного, увлекательного, чарующего или хоть капельку романтичного. Со временем абсолютно любое чувство внутри Мирона отдавалось неприятными ощущениями в затекших руках. Какая там физическая сила — выносливость, вот что ключевое было приобретено Фёдоровым за годом изнуряющего труда в парте. Слава время от времени менял руки, стряхивая с них напряжение. — Сядь на последнюю ступеньку, — предложил Мирон, — должно стать легче. — Ты виснешь, а мне сидеть? — профырчал Слава. — У тебя в несколько раз меньше опыта игры в прятки от цензоров. Давай. Когда мне станет тяжело, поменяемся обратно. А пока ты отдохнёшь. Если все будет в другом порядке, то один из нас точно полетит вниз, проверять воду на наличие там аллигаторов. Не поменяются. Мирон это твёрдо решил. Подобные приключения лишь помогают развивать выносливость ещё сильнее. Когда Слава уселся, Мирон немного поднялся, локтями хватаясь за перекладину-ступеньку. Слава смог сделать также. Вот. Всем проще. Правда, макушка Фёдорова теперь почти нащупывала потолок. Если дрон упадёт в эту точку, то звуком его огреет не слабо. — Думаешь, Урбус действительно способен на то, чтобы запустить сюда кого-то вроде крокодила? — Я скорее удивлюсь, что крокодилы не соседствуют здесь с пираньями, — вздохнул Мирон. Фёдоров, в отличие от Славы, конечно, не прочувствовал жестокость цензоров на своей шкуре: попади Мирон в инси, его бы из него уже не выпустили, разве что ногами вперед. Но увидел он всякое. И поэтому верить, что в воде было бы безопасно — не приходится. — Надо будет уточнить у Евстигнеева, обитают ли они в одной воде… а то выяснится ещё, что мы с тобой неучи. — А потом он будет на нас ворчать, что он вообще-то высоко-квалифицированный врач, а мы его такой чушью мучаем, — ухмыльнулся Мирон. Шум стих. Слава порывался поверить сам, но Фёдоров махнул рукой, сказав, что ему это будет делать однозначно удобнее. Дроны больше не застилали собой все небо, но многие валялись прямо на асфальте: выходили из строя. Видно, Урбус был совершенно не готов к открытому выступлению Ордена и не запасся вооружением. — Чисто, — протянул Мирон. Улица как будто вымерла: все окна были завешаны плотными шторами, не ездили машины. Даже цензоров не было! Мирон выбрался и повис над люком, подавая руку Славе. Оказавшись на поверхности, Карелин потянулся. Он огляделся в поисках хоть какого-нибудь источника угрозы, но не найдя её, как будто выдохнул. — Нам надо взять от этого передышку. — Что? — непонимающе спросил Мирон. Какая передышка? Они ведь не могут прямо сейчас поставить всё на паузу! Но Слава, кажется, имел в виду не совсем это. — Пойдем. Карелин не бежал по улицам, не шел торопливым шагом. Он уверенно взял Мирона за руку, переплел их пальцы и побрел с ним куда-то в сторону высоких стеклянных зданий. Ладно, наверное, ощущения Фёдорова его подвели: Слава все равно шел более торопливо, чем когда-то давно гулял с ним по парте. Карелин свернул в проулок, разворачивая Мирона к себе, переплетая пальцы и вторых рук. Фёдоров не совсем понимал, что к чему, но старался не заваливать Славу вопросами. Он явно знал, что и для чего делает. Если немного подождать, то Карелин и сам сможет всё объяснить. — Я знаю, что в последнее время у нас не было «наших» моментов, ну, почти не было, — протянул он. — И я не хочу, чтобы наши, возможно, последние воспоминания друг о друге были чем-то вроде: «сидели на лестнице в канализации», — вздохнул Слава. Мирон понимающе кивнул. Он и сам не особо хотел, чтобы это было их последним воспоминанием друг о друге. Но что они могли с этим поделать? — Я знаю, что стал реже говорить о любви к тебе, о том, что ты для меня значишь, — добавил Карелин. — С того момента, как ко мне вернулась память, я так загорелся ещё тем своим планом, что стал меньше говорить вслух о том, что ты — единственное, что возродило во мне человечное. Я до встречи с тобой был, мягко говоря, отвратительным человеком. — Ты никогда не был отвратительным человеком, — вмешался Мирон, но слабая улыбка Славы в ответ давала понять: сам Карелин в этом все равно совершенно не согласен. — Я помню себя до встречи с тобой и сейчас, — улыбнулся Карелин, — мне есть, что сравнивать. Я был таким же, как они, таким же карателем внутри себя, как бы не боролся с тем, чтобы не стать похожим на отца. Но по-настоящему человеком я стал только после встречи с тобой. И я хочу, чтобы ты знал… помнил и знал, что я благодарен тебе за это. Слава заглянул в глаза Фёдорова, постараясь улыбнуться. Глядя на Мирона, Карелин, конечно, всегда хотел улыбаться. Но сейчас момент совершенно не располагал к улыбкам, смеху и беспредельному счастью — всему тому, что Фёдоров так правильно и вовремя внес в его жизнь. — Я хочу, чтобы ты знал, что я не только безгранично люблю тебя, но и благодарен тебе за то, что ты сделал со мной, — проговорил Карелин: его голос отчего-то немного задрожал. — Ты спас во мне человеческое. И ты позволил понять мне, что правильно на самом деле. Мирон потянулся к чужим губам. Фёдоров мягко коснулся их, обнимая двумя руками Карелина за шею. Пришлось вставать на мысочки, чтобы дотянуться, но через мгновение Фёдоров совершенно не почувствовал напряжения. Слава оторвал его от земли, придерживая за спину и прижимая к себе. Чтобы было легче, Карелин прижал его к стене дома, отвечая на легкий поцелуй, делая его более чувственным. Фёдоров не знал, что такое возможно — поцелуй по вкусу был чем-то похож на слова, которые Слава говорил ему. Внутренние эмоции, вся гамма чувств, взрывалась на губах карамелью из шоколадки, которой Карелин угощал его ещё в их спокойной жизни. — Я люблю тебя, — отозвался в ответ Мирон, — люблю тебя до безумия. Наверное, это и правда было безумно. Не так далеко взрывались снаряды наступающего Ордена, отдавались трели пулеметов Урбуса. А они целовались в какой-то подворотне, как подростки. Точно Славе было именно семнадцать — столько, сколько выдумал ему рекс. — И это то, что они не отнимут, — вздохнул Слава, поднимая глаза к Мирону, но не выпуская его из своих рук. Тот для удобства уже обнял его своими ногами. — Пытались уже отнять, но не отняли, стирая память. То, что я к тебе чувствую, будет жить всегда, я обещаю тебе. Пройдут годы, но эта любовь не погибнет и не ослабнет, она будет гореть только сильнее и ярче — всем им назло. Мирон попытался скрыть одинокую слезу, обжигающего его щеку, но не вышло. Слава заметил её ровно перед тем, как Фёдоров носом уткнулся в его щеку. — И почему это все равно звучит как прощание? — отчасти жалобно, но больше с искренней скорбью спросил он. — Это так чертовски несправедливо! — Это не прощание, Мир мой, — ответил Слава. — Я не могу прощаться с тобой, потому что это будет ложью: я найду тебя в любом из миров, в аду, где угодно, но найду. Наша встреча даже в других жизнях необратима. И эта любовь, надеюсь, найдет в себе силы оставить нас двоих на этой земле в живых. Это напоминание. И это моя клятва тебе, что мы все это переживем. И как только это закончится, я наконец сделаю то, что так долго тебе обещал! — И что же это? — Я наконец сделаю тебе предложение, — улыбнулся Слава. — Я так долго намекал тебе об этом, потом лишился памяти… но сейчас я уверен в этом решении ещё больше, чем был тогда. Ты стольким рискнул ради меня и моих идей, стольким пожертвовал! Я никогда не захочу, физически не смогу увидеть кого-то рядом вместо тебя. Мирон расплылся в улыбке. Планы на будущее его обнадеживали, особенно в такой ситуации. Это напоминало: вполне вероятно, что будущее может действительно наступить. — Я обязательно скажу тебе: «да», — улыбнулся Мирон, заглядывая в чужие глаза. — Люблю в них смотреть, — отозвался Фёдоров: Слава точно понимал, о чем он. — Слишком люблю. Карелин кивнул. Совсем недавно Мирон рассказал ему, что не хотел бы умирать, не посмотрев напоследок в его глаза. И сейчас эта фраза отдавалась болью где-то под сердцем. Что было такого в его глазах, что Мирон хотел увидеть именно их самым последним? Наверное, что-то особенное, что-то такое, что сам Слава никогда не замечал.