Орден Тринадцатых

Мирон всегда жил в бедности до встречи со Славой. Именно он добавил в его жизнь всё то, что можно было бы заменить словом «роскошь». Но, на самом деле, Карелин внес в жизнь Мирона нечто более драгоценное, чем какие-то материальные богатства. Самым ценным, что было у Мирона в его жизни — глаза Карелина. И Фёдоров бы отдал всё, что у него есть, чтобы смотреть в них вечно. Когда звуки борьбы стали приближаться, их передышка закончилась. Слава отпустил Фёдорова на твердую землю, и они пошли дальше, к «тремору». Но Карелин больше не бежал. Он внимательно прислушивался к происходящему вокруг, искал возможную опасность, шел торопливо, но не бежал. Он хотел держать Мирона за руку, пока им не пришлось пробираться в тремор через цензоров. Фёдоров был этому рад. То, как Слава правильно и крепко сжимал его руку, давало ощущение реальности. Это возвращало его к тому, где они и ради чего борются. Слава крепче сжимал его руку, потому что иначе бы Мирон сошел с ума от волнения. — Всё будет в порядке, — шепнул на ухо Карелин, протягивая руку к дверному звонку. Но не успел он нажать на кнопку, как дверь уже открылась. — Ну что вы тут застыли, я вас заждалась уже! На пороге стояла полная женщина. Ей, кажется, было немногим больше пятидесяти. И как же она была похожа на Славу! Мирону и гадать не нужно было: это его мать. — И тебе привет, — улыбнулся Слава. Карелин проскользнул в квартиру, утягивая за собой и Мирона. Фёдоров сжался ещё больше, чем не так давно в парадной дома. Мало того, что он в Урбусе, так ещё и с мамой Славы рядом! — Я так рада тебя наконец увидеть, — произнесла та. И обращалась она не к Славе, она говорила это ему, Мирону, и тут же кинулась его обнимать: крепко, прижимая к себе. Фёдоров совсем не знал, как отреагировать! Он ждал допроса, напряженной обстановки, как на мероприятиях с кандидатами, а здесь… она просто обнимала его, искренне и с радостью. Мирон совсем хлипко обнял в ответ, до невозможного смущаясь. — Ну что ты юношу совсем не кормишь, — осуждающе вздохнула Машнова, смирив Славу взглядом. — Не заботишься! Кожа да кости у мальчика… — Мам, — протянул Карелин. — Он… он заботится, — попробовал возразить Мирон. — Просто в меня всё — не в коня корм, да и работа ещё… Глаза женщины удивленно округлились. — Балбес! Ты вообще представляешь, какие условия на работе в парте? И ты не отговорил… — Он пытался, — поспешно вступился Фёдоров. — Я… я просто упёртый. И очень не хочу перелезать к нему на шею. — Да с зарплатами этих высокопоставленных, — мама осуждающе глянула на Славу, — какие ж это шеи. Он может спокойно год всю парту содержать после одной зарплаты. А тут! Любимого человека ведь, дуралей, не уговорил. — Мам! — попробовал одернуть её Слава, но женщина лишь махнула на него рукой. Прекрасно она помнила, какие условия в парте и как её тошнило от работы с хрусталем. И очень уж она сомневалась, что Мирону в радость возиться с липой, каким искусным мастером он бы не был. — У… у меня есть для Вас небольшой подарок, — смущенно произнёс Фёдоров, протягивая руку к пакету, сжатому в руках Славы. — Я сделал это сам… не богато, но я очень старался! И искренне хотел сделать Вам приятно. Мирон протянул пакет, и Машнова с интересом заглянула внутрь: там лежали самодельные ложки из липы, хорошо обработанные и расписанные Мироном лично. Художником он был не очень хорошим, конечно, но рисовать листья, ягоды и узоры умел. Ложки были большие — они подходили для приготовления, а не употребления пищи. И его личная гордость: настоящий половник! Сколько же он потратил на него сил и времени, ворча на Славу, когда тот что-то говорил под руку. — Батюшки святы! — залепетала женщина. — Красота-то какая! И всё сам! Мне все обзавидуются — единственный в мире экземпляр, и он мой. Да искусный-то какой, ох… Мирон раскраснелся. Он думал, что та кивнет для приличия и уберет, куда подальше. А Машнова с нескрываемым интересом разглядывала каждый предмет из набора, крутила в руках, нахваливала. Слава с гордостью приобнял Мирона за талию. Он-то говорил, что тот на все руки мастер, и всем бы таких успехов и талантов! — Она всю жизнь руками проработала, — отозвался Слава на ушко Мирону вполголоса, замечая удивлённый взгляд мужчины на развернувшуюся картину. — Её такое восхищает и будоражит куда больше, чем покупное. — Думаю, твоя мама не одобряет всё это, — вздохнул Мирон. — Моя мама в первую очередь мама, — вздохнул Слава. — Ей было все равно на порванные джинсы, главное, что мои коленки остались целы. Думаю, сейчас она испытывает примерно то же самое. — И думает, что я написал на тебя донос, — тяжело вздохнул Фёдоров. — Она прекрасно понимает, что ты это сделал для чего-то, что ей неизвестно и непонятно. К тому же, раз я остаюсь с тобой, значит, я знаю, для чего ты это сделал, — улыбнулся Слава. — У меня совсем не глупая мама, и она знает, что ты любишь меня. И что я люблю тебя. Мирона это успокаивало. Совсем не хотелось быть предателем в глазах матери любимого человека. Ему ведь ей продолжать смотреть в глаза, когда Карелин исполнит собственное обещание. Но и спокойным разговорам было не суждено продолжаться долго. Мирон заметил белоснежную униформу цензоров, и тут же толкнул Славу за угол здания. Фёдоров пригляделся к толпе, прижимаясь спиной к бетону. Среди них выхаживал человек, которого Слава унизил во время их первого свидания — Джудас, занявший место главы цензоров. — Семеро, не считая Джудаса, — протянул Мирон. Их семеро, а их все ещё двое. Да и… там все ещё был человек, пронизанный ненавистью к Славе. Он их просто так в живых не оставит. — «Тремор» через этот дом. Совсем рядом. Возможно, если успеть добежать… — Он подстрелит тебя, — вздохнул Мирон. — Даже не задумается. Он — кровожадный монстр. — Их в четверо больше, — отозвался Карелин. — Я не хочу рисковать тобой. — Но если не рискнуть, то вероятность погибнуть для нас двоих слишком сильно возрастает, — отозвался Мирон. Слава подвис. Какого вероятность у них выжить, если они побегут? А если прямо сейчас начнут атаку? Он тяжело вздохнул. — Командуй, мой генерал, — произнёс Слава. — У тебя в этих вопросах всяко больше опыта. Как скажешь, так и будет. Мирон расплылся в улыбке. Конечно, командовать ему ещё как к лицу! А тут ему ещё и вернули полномочия главы Ордена. Как тут не заулыбаться? — Тогда ты меня прикроешь, — скомандовал Мирон, натирая побольше воздуха в грудь. Фёдоров стаскивает с пояса гранату. Сейчас у них есть эффект неожиданности. Если попадёт в большее количество людей, то заметно выиграет для дальнейшего хода событий: надо только грамотно попасть. Но если ничего не получится, то он практически подпишет им заявление на смерть вне очереди. Мирон старался двигаться тихо, но быстро, так, чтобы его не заметили цензоры, а если и заметили, то не успели открыть огонь. Слава напрягся, наводя прицел в сторону скопления псов Урбуса, пока Мирон сильнее высунулся из-за угла, примерился, сорвал чеку и выбросил гранату в сторону цензоров. Он успел вернуться назад, на автомате закрывая уши ладонями, пока Слава отчасти неумело пытался повторить его действия. Улицу наполнила пыль. Мирон даже не попытался откашляться. Фёдоров привык к тяжелому воздуху, прожигающему легкие не хуже кислоты. Он привык к постоянной пыли, забивающей глаза, ноздри, бронхи. Он привык, что не дышать иногда проще, чем дышать. Слава же тут же пустился в кашель. Прикрывая нос рукой. Астма, и он совершенно ничего не мог с этим поделать. Спертый воздух вперемешку с клубами уличной пыли заставлял сжаться бронхи. Фёдоров без слов полез в небольшую походную сумку, висящую на поясе, доставая из нее длинный хлопковый платок на случай необходимости прикрыть рану (Евстигнеев очень постарался, чтоб хотя бы парочка таких была при себе) и флягу с питьевой водой. Мирон облил платок содержимым фляги, и повязал его на лице Славы, прикрывая нос и рот того от пыли. Так ходили многие в их двадцатой парте, и это действительно уменьшало мучения. — У тебя пыль даже на губах, — протянул Слава, поглядывая на Мирона. — И на ресницах. — Пустяки, — отмахнулся Фёдоров. — Такое бывает. Не впервой. — Тебе не тяжело дышать? Мне кажется, здесь заканчивается кислород. — Скоро разойдется. Обязательно станет лучше и легче. Попытайся пока дышать не слишком глубоко. Мирон старался игнорировать крики Джудаса своим подчиненным. Его требования встать, не валять дурака, глухие удары и последующее лязгание железа. Фёдорову по звукам казалось, что он пинает либо уже мертвые тела, либо тех, кто захлебывается кровью. — Я хочу прострелить ему коленные чашечки, — почти сквозь зубы процедил Мирон с несвойственной себе жестокостью. Слава впервые видел его настолько разъяренным. Возможно, он уже озвучивал подобное в адрес рекса, цензоров и Джудаса ранее — в момент, когда Слава оказался в инси или когда он жил в парте, трагически разлученный со своей любовью. Но сейчас Карелину стало по-настоящему страшно от энергии, исходящей от Мирона — ощущение, будто он прямо сейчас пойдет к Джудасу, ладонями превращая пули в пыль, а затем сам прострелит ему эти колени, не дрогнув. Мирон понимал, что сейчас наделили властью просто не того. Он помнил поведения цензоров при Рейзерфилда, как тот разрабатывал принципы их работы, кодекс поведения. И почему-то ему казалось, что даже в самом испуганном своем состоянии тот не пинал бы своих подчиненных в крови ногами. Не столько страшен режим, сколько униженные люди, добивающиеся при нем неограниченных возможностей. — Применяя жестокость к жестоким людям, мы не уменьшим количество жестокости в мире, — попытался успокоить его Слава. — А мне казалось, что собакам — собачья смерть, — огрызнулся Мирон, выглядывая из-за угла. Сделал он всё удачно. Он полностью их почти уравнял. Сейчас на ногах стояло двое цензоров и за их спинами возвышался Джудас. Мирон никогда не понимал таких «героев». Пока его подчиненные умирают, он лишь забирает их лавры себе. Такое можно понять, когда человек хороших стратег. Но Джудас был просто идиотом, оказавшимся у власти только из-за общей ненависти с рексом. Получается, ему ещё и благодарить Славу надо: ведь он имеет сейчас всё это лишь из-за него. — Трое, — сообщил Мирон, чтобы Слава представлял, какая обстановка там, за углом. — Двое цензоров и Джудас. Что хочешь со мной делай, но единственное желание, которое он у меня вызывает — это пристрелить его здесь и сейчас. Фёдоров не был больше тем запуганным ребенком в теле взрослого мужчины из двадцатой парты. Он долгое время был единственным лидером сопротивления, создал всё, что распланировал Карелин. Он пробрался в интеррагат, чтобы вытащить оттуда любовь всей своей жизни! Рисковал собой, чтобы посмотреть в его глаза, только бы успеть снова в них заглянуть, даже если не увидит привычной нежности. Кто ещё на такое способен? Кто может также? Разве Джудас бы рискнул своей шкурой, чтобы попытаться вытворить хоть что-то подобное? Мирон поставил на себе крест давно — сначала, потому что он был всего лишь рабочим по дереву из двадцатой парты, потом, потому что он был лидером запрещённой организации. И дважды Слава вырывал из него эти кресты: сначала укутав своей заботой, приехав в парту как кандидат в патронство, потом веря в него, как в главу Ордена, давая ему выступить почти с импровизацией на все парты. Столько сил, сколько вырастил в нем Слава, не было ни у кого, кажется, ни в Комите, ни в Урбусе. И теперь Мирон мог сопротивляться всем — даже Джудасу, который ещё давно хотел привлечь его за нарушение комендантского часа. Парадоксально, но значение человека в своей жизни полностью осознаешь лишь тогда, когда можешь его потерять. Когда Слава отдышался, Мирон мог позволить себе продолжить их небольшое наступление. Фёдоров выскочил вперед, наводя Джудаса на прицел. Нужно целиться в голову. Но он не попал. Ни с первой, ни с третьей пули. Единственное, что у него вышло — ранить одного цензора в плечо, частично выводя его из перестрелки. У Славы вышло лучше. Он умудрился попасть в зазор между мундиром и шлемом на шее. Цензор упал замертво, оставляя на плитке Урбуса кровавое месиво. — Ты стрелял разрывной? — спросил Мирон, отходя сильнее за угол и прислоняясь к стене. — Я не думал, что попаду так метко, — почти оправдывался Слава: в его голосе было куда больше сожаления, чем радости от приближающейся победы. — Я думал, что максимум чутка заденет… — Забей, — покачал головой Мирон. — Я не осуждаю. Я считаю пули. Он выглянул, прицеливаясь вновь. Джудас направлялся к высоким стеклянным зданиям. Цензор, которого Фёдоров ранил в плечо, пытался организовать вокруг себя укрытие для обороны и перестрелки из тел. Тащить их раненой рукой получалось у него плохо. Джудас знал, что бросает своего солдата на смерть. — Стой, паскуда, — крикнул Мирон, пытаясь остановить члена Корпуса. В ответ на его слова цензор, защищающий командира, пустил пулю. Фёдорова даже не задело: тот стрелял наотмашь, даже не прицеливалась. — Целься, пожалуйста, сразу в голову, — обратился Фёдоров к Славе, кивая в сторону цензора, — чтоб он не мучился. Мирон говорит, а Слава делает. Пусть у последнего и сжимает немного нервно сердце. Ему казалось, что прогресс технологий не будет использоваться таким образом, хотя бы его руками. Но как же он ошибался! Мирон выглядит отчасти равнодушным к произошедшему, даже когда последний цензор упал замертво. Фёдоров однозначно злился. Злился на то, что не смог бросить всё и ринуться следом за Джудасом. Злился, что они со Славой могут погибнуть сегодня, но так нормально и не сходили на свидание с первого дня его возвращения в Орден. Подумать только, столько времени они были рядом, а нормального свидания так и не было, потому что вся эта история до невозможного давила на них. Давила так, что и думать о другом довольно плохо получалось. Слава осторожно взял за руку Мирона, глядя вперед. Впереди был тремор. А затем и самая важная часть их миссии. — Пойдем? — тихо спросил Карелин, сильнее сжимая руку Мирона. — Да, — кивнул Фёдоров, — пойдем. Но перед тем, как двинуться вперед, Мирон ещё раз посмотрел в глаза Славы. Он осторожно поднялся на мысочки, касаясь губ Карелина и прикрывая глаза, точно пытался переместиться обратно в более мирное время, когда их история только начинала зарождаться. — После стирания памяти, ты ведь пытался со мной поговорить и до того дня, как залез в окно на кухню в тот вечер, — проговорил Слава. — Да, — кивнул Мирон. — Пробирался каждую ночь в первую неделю. А ты даже не помнил, что я был у тебя вчера. Действие твой штуки было ещё довольно сильным, и оно уничтожало все воспоминания обо мне. А потом Светло сказал, чтоб я шкурой своей не рисковал и перебирался куда-то. И через время он бы тебя ко мне и вернул. Но Джудас занял место… и планы пошли коту под хвост. Там ты был в опасности больше, чем в бегах. Карелин слабо улыбнулся. Он прижал Мирона к себе за талию, заглядывая в его темно-синие глаза, переливающиеся и горящие. — А я потом это всё вспоминал постепенно, — улыбнулся Карелин, — точно сны. Так что я могу считать, что достал тебя из своих снов. Мирон почти рассмеялся. Ему так важно каждое воспоминание Славы, ведь не было ничего сложнее, чем понимать, что он его не помнит. Что он считал себя семнадцатилетним мальчишкой! — А когда ты меня увидел вновь… ещё до возвращения воспоминаний… что ты обо мне подумал? — Когда ты залез в окно, я подумал, что ты чокнутый, — улыбнулся Слава. — Но когда мы были уже в Ордене… ты мне стал все больше и больше нравиться, — продолжил Карелин. — А потом я ещё от Вани узнал, что моя заботливая нянька решила в твоем лице аж бегает, чтобы мне нравиться. И что-то внутри затрепетало приятно. Мирон расплылся в улыбке. Значит, даже если ничего не вышло бы с восстановлением памяти, они бы все равно смогли построить своё приблизительное «долго и счастливо». Теперь наконец Фёдоров может пойти вперед, а Слава гордо вышагивал рядом с ним. Мирон старается игнорировать лужу крови на плитке впереди, прилипающей к ботинкам. Лишь Карелин брезгливо морщится от странного хлюпающего звука. Впереди вновь было пустынно. Абсолютно. Видно, всех цензоров направили к границам и лишь небольшая группа цензоров сторожили здания, приближенные к Корпусу и кабинету рекса. — Когда столкнемся с Джудасом, — проговорил Мирон, — я сам его прикончу. Я столько времени мечтал отыграться за твои мучения. — А рекс? — А рекс — это твое. Он ведь главный виновник всего того, что случилось с тобой. Весь тех пыток. Слава кивнул. Наверное, ему было бы проще, займись всеми этими уродами Орден. А они с Мироном просто бы исчезли с этих карт, отправились бы куда-нибудь за леса, пить вино и наслаждаться рассветами. Но ему правда нужно было восстановить справедливость. Наконец они зашли в тремор. Мирон с интересом оглянулся. Чисто. А причина этому была простая: Ваня, Светло и ещё несколько членов Ордена спокойно бродили по первому этажу среди мертвых тел. Они это всё заняли, пока они там боролись со своими цензорами. — Джудас не пробегал? — вздохнул Фёдоров, оглядывая зал. — Главное, что вы добежали, — улыбнулся Евстигнеев. — И что вы живы, — добавил Слава, тепло улыбаясь. Он скрестил руки на груди, наблюдая, как Мирон обнимает Ваню. Ревности нет. Совсем никакой. Они были хорошими друзьями, и Карелин был совершенно не в праве в это вмешиваться. — Орден будет обходить с другой стороны Корпус, — протянул Светло, рассказывая Карелину. — А наша задача идти отсюда. — Это к Мирону, — отозвался Слава. — Пока мы здесь, я передал ему все полномочия по управлению. Опыта, по крайней мере, у него куда больше в подобном. А у нас сейчас вообще ни одного права на ошибку. — Снова генерал? — улыбнулся Евстигнеев. — Всего лишь временно-исполняющий обязанности. Мирон со спокойной душой вернулся в объятия к Карелину, в которые тот его принял с готовностью. Обнял крепко со спины, прижимая к себе и слегка покачивая из стороны в сторону. — Ты мой генерал, — прошептал Слава ровно на ушко Фёдорову. — Навсегда. Мирон уместил затылок на мягкое местечко под ключицей Слава. Он прикрыл глаза, пытаясь лишнюю секунду насладиться моментом. — Мы хоть чем-то займёмся? Или будем наблюдать, как вы милуетесь? — раздраженно протянул Светло. — Если вы не заметили, у нас тут погромы, убийства и перестрелки! — А я жил в этом всём столько времени, что уже особо и не напрягает, — почти огрызнулся Мирон. — Мы все имеем право на лишнюю спокойную минуту. — Чокнутый, — пробормотал в ответ Ваня. Слава лишь закатил глаза. Если к Мирону его чувства однозначно вернулись и даже вспыхнули с новой силой, к Ване он однозначно все ещё питал дискомфорт. Без этого было невозможно. Карелин совершенно не разобрался: друзья они или враги. Перед глазами сияла сцена, которую он увидел по камерам в Ордене. Но, одновременно с этим, Ваня уже спас им жизнь. Да и, как говорил Мирон, он же и помогал спасать Славу от рекса. И сам Карелин раньше на него мог положиться. Но сейчас… чувство некоего недоверия было всепоглощающим. Слава сейчас доверял только Мирону, Жене и Евстигнееву. На других он совершенно не мог полагаться. — Где здесь лестницы? Там чисто? — спросил Мирон, пока погружаясь в ситуацию, в которой они находятся. — Вот там, — Слава указал на поворот, за которым скрывались лифты и лестницы. Почему-то обстановка внутри тремора всплывала в его памяти ярче, чем дружба со Светло. — И там чисто, — добавил Ваня, — мы проверяли на четыре этажа вверх. Дальше без вас решили не идти. — И правильно, — кивнул Мирон. — Раз чисто, то пора идти… Вереница постепенно потянулась наверх. Впереди шли двое рядовых Ордена, а третий из них был замыкающим. Мирон оказался на лестнице предпоследним, Слава — ровно перед ним. Выше уже поднимался Евстигнеев, перед которым вышагивал Ванечка. — Там будет жарко, — вздохнул Мирон. — Кажется, они стащили всех к Корпусу и рексу. — А может, они все где-то на границе и остались, — протянул Евстигнеев. — Я в этом сомневаюсь, — недовольно протянул Слава. Наконец этажи были преодолены. Они вышли на стеклянный мост, соединяющий тремор со зданием правительства. Пара шагов, и они справились. Карелин довольно улыбнулся, поворачивая голову на Мирона, стоящего немного позади. Тот улыбнулся в ответ, как резко раздался звук очереди. Слава не понимал, что к чему: он не чувствовал ран, никто не охнул, словно стреляли и не совсем по ним. И, кажется, только Мирон понимал чуть больше, он тут же толкнул Славу вперед, заставляя того спотыкнуться, но на инертности проделать пару шагов вперед, увеличивая дистанцию между ними. — Бегом, — крикнул Мирон, и Карелин совсем не понял, что происходит. Он сразу услышал хлопок. А после него все звуки были точно из-под толщи воды. Слава совсем не понял, что произошло. Точно все резко стало в замедленной съемке. Он обернулся на бегу и увидел, что мост рушился. Карелин видел, как куски моста улетают вниз постепенно, пока его обломки не стали исчезать из-под ног Мирона. — Нет! — закричал Слава, чувствуя, что что-то стало рушиться и внутри него. Фёдоров даже не кричал. Ему не хватило всего лишь пары шагов вперед, а сейчас уже и кричать смысла, кажется, не было. Голос застрял в глотке. Единственное, что он делал — вцепился своим взглядом в чужие глаза. «Я просто понял, что без тебя уже никак. Адреналин в голову ударил, и я подумал, что не хочу умирать, не посмотрев ещё раз в твои глаза. Вот и залез. Без тебя как-то слишком невыносимо», — зарябило перед глазами Мирона: вот Слава сидит рядом с ним на кровати и слушает, почему Фёдоров, рискнув, полез тогда в его окно. «Я не хочу умирать, не видя его глаза», — пронеслось в голове у Мирона эхом. Поэтому его взгляд был прикован к двум маленьким лужицам напротив. Совсем близко… и одновременно с этим, непростительно далеко. И Фёдоров отчетливее ощущает отсутствие равновесия. И как его тянет назад и вниз. — Нет, — снова повторяет Слава, сильнее порываясь вперед, но его тут же обхватывает поперёк туловища Евстигнеев, оттягивая от обрыва. — Упадёшь же, придурок! — Плевать! Цепная реакция не пошла дальше. Они подорвали лишь первую четверть моста. Скорее всего, не успели установить взрывчатку дальше. Слава, задержав дыхание, посмотрел вниз. Там валялись обломки моста и тело. Нет, это не был Мирон — это был замыкающий, один из трех солдатов Ордена, сопровождающих их. Карелин изо всех сил старался сдержать слезы, подступившие к горлу. Он… он даже тела его не видит! — Слава, нам надо идти, — протянул Ваня. — Мы не можем сейчас оплакивать его вдвоем. Потом — обязательно. Сейчас — нет. Карелин молчал. Он просто смотрел вниз. И единственная мысль, сидящая в его голове, была: «Можно сигануть следом». — Он, он говорил, что хотел смотреть в мои глаза, — протянул Слава. — Что перед смертью ему нужны будут только мои глаза. Карелину казалось, что не будь его тут, Мирон бы не упал: не увидел бы глаз и сделал всё возможное, чтобы выжить. Абсолютно всё. — И это сделал, он сделал то, что хотел перед… — Даже не смей говорить это слово! — внезапно переключился Слава. — Этого не было… это… — Это произошло, — с горечью произнёс Ваня. — И если ты не хочешь, чтоб это было напрасно, то ты прямо сейчас поднимешься, и мы пойдем. Нам срочно нужно идти. — Куда? — непонимающе спросил Слава. — Зачем мне туда идти? Мне без него ничего из этого не нужно, — нервно проговорил Карелин, надрывающимся голосом. — Я же… я же ради его счастья всё это… всё это сочинил! Спасти его от произвола чертова Урбуса! Слава подтянул колени в груди, больше не вынося разглядываний того, что на дне. Слезы хлынули из его глаз потоком, но узел в горле даже и не думал развязываться. — В Ордене больше десяти тысяч человек, и каждому из них нужен ты, — напомнил Ваня, — им нужен их лидер. Они пошли за тобой. — Да плевать мне! Хоть сотня тысяч. Ни один из них и рядом не встанет с ним… я.. ведь без него кто? Каратель. Каким родился таким и помру, — протянул Карелин. — Я ведь… ведь только ради него…. Слава прижал запястья к вискам. Ему казалось, что все уже закончилось. Закончилось прямо здесь и прямо сейчас, буквально секунды назад. Рухнул не мост. Не Мирон упал вниз. Вниз рухнуло всё, что делало Карелина человеком. Человеком, за которого не было стыдно. Он пытался перестать давиться слезами, но ничего ему не помогало. Он… он так и не сделал ему предложение! Он не сделал его самым счастливым. Не держал его за руку. И он даже не попытался спасти его! Мирон тут же толкнул его вперед, даже не задумываясь. А он не успел подать ему руку! — Это я должен был упасть, а не он… он подтолкнул меня вперед, а я даже не сообразил, какого черта происходит… Ваня молчал. Он прекрасно понимал, что сейчас ни один аргумент не уместен. Евстигнеев лишь опустил взгляд вниз, пыталась разглядеть останки Мирона на обломках: но их не было. Наверное, привалило чем-то сверху, чтобы Слава не сошел с ума окончательно. — Карелин, если ты прямо сейчас не поднимешься на ноги, мы здесь все сдохнем, — отчеканил Светло. — И то, что Мирон рискнул ради тебя жизнью — будет напрасным. — Ты… Слёзы Славы тут же исчезли. Все его эмоции немедленно сконцентрировались на его недоверии Ване и его поведению. Он же все твердил про объекты и их ликвидацию… — Это всё ты подстроил… ты…. Ты ведь с ними все ещё заодно? — Что за хрень ты несёшь? — недоверчиво проговорил Ваня, делая шаг назад. — Он погиб из-за тебя! Только потасовок им не хватало! Евстигнеев в этот раз не успел среагировать: Слава слишком было добрался до Светло, толкая его. Но превратить это в настоящую драку Ваня уже не дал, снова оттягивая Карелина к себе. — Это не выход, — вновь подчеркнул Евстигнеев. — Меня тоже ест боль, — проговорил он, — но сейчас её нужно засунуть куда поглубже и делать, Слава. Делать, чтобы его смерть не была напрасной… — Он хотел прострелить колени Джудасу, — проговорил Карелин уже собраннее и холоднее. — Пойдем исполнять его последнюю волю? — нервно предложил Евстигнеев, на пробу отпуская Славу: он в драку уже не бросался. Карелин не ответил. Лишь коротко и крайне напряженно кивнул. Пусть в душе и сияла огромная дыра. Пусть Слава и знал, что как только будет конец, он придет именно сюда и прыгнет следом. Он был человеком только ради Мирона. Без Мирона всё человеческое было ему уже чуждо.