недолюбленность и её побочные эффекты

      Стоило дверям лифта бесшумно съехаться за ним, а кабине вздрогнуть, приходя в движение, как Скарамучча шумно выдохнул и, закрыв глаза, привалился спиной к вызеркаленной стене, а затем наклонился, складываясь почти напополам. Кровь моментально прилила к голове, сделав её тяжёлой и будто бы раздутой, пульсирующей от переполненности, а в ушах зашумело, и, слившись с гулом едущего лифта, это действовало гипнотически: терялась чёткость границ собственного тела, стиралось понимание времени, а ещё глохли все мысли, кроме воспоминаний, свежих до жгучести, как у мятной пасты, о только что закончившейся встрече с Чжун Ли.       Это был третий раз, и, едва сев в кресло, он провалился в стойкое ощущение, что попал во временную петлю: ровно также, как и во время двух предыдущих, со всех сторон навалилась стерильность, от которой при каждом вдохе пощипывало в носу, а тело помиллиметрово цепенело, пока в голове организовывалась звенящая пустота, хотя по дороге Скарамучча отчётливо выстраивал в голове образы того, как будет себя вести, о чём и как будет говорить, и даже прогонял по кругу варианты ответов Чжун Ли, заранее подбирая, что будет отвечать сам, словно решал объёмную головоломку, требующую идеально состыковать между собой все выпуклости и выемки.       А теперь он ехал в лифте, огромным усилием удерживаясь от того, чтобы не опуститься вовсе на пол, и продолжал, словно заел механизм внутри головы, изучать собственные воспоминания в попытке понять, каким образом всё сложилось так, что Чжун Ли загнал его в угол — в прошлый раз любезно позволив не возвращаться к вопросу о том, смог ли Скарамучча определить, что для него означает «почувствовать себя лучше», и усыпив бдительность непринуждённой беседой, напоминающей знакомство заново, он мягким и текучим тоном начал с этого сегоднявшую встречу и тем самым лишь усилил, выкрутив до максимального значения, звон пустоты в голове — ни единой мысли. И это было странно для Скарамуччи, привыкшего и обязанного думать постоянно, переваривая одновременно множество сюжетов и персонажей из параллельно читаемых рукописей, так что, сидя перед Чжун Ли с прозрачной невесомостью вместо мыслей, он насильно разлепил губы и замер, чтобы с паузой выдавить из себя:       — Я всё ещё не знаю, — и прикусил губу, сделав глубокий вдох — такой, что рёбра разошлись, раскрываясь, чтобы добавить: — Думаю, для меня лучше — это как угодно, кроме того, что есть сейчас.       Само по себе, вне контроля, в тот момент по внутренностям проскользнуло ледяное и склизкое ожидание, что его сейчас по-школьному отчитают, что подобное — это не ответ, но вместо этого Чжун Ли только негромко хмыкнул и кивнул, перехватив карандаш и знакомо уперев его кончик в планшет:       — Понимаю. В таком случае, почему бы нам не оттолкнуться от обратного? Что именно представляет из себя это «как угодно»? — даже не пришлось издавать смешок или показательно закатывать глаза, чтобы он через мгновение исправился: — Точнее, что именно должно исчезнуть или, наоборот, появиться в вашей жизни? Например, кто-то сказал бы, что должны исчезнуть долги или должно появиться своё жильё. Или…       — Смысл, — перебил Скарамучча, уставившись остекленевшим, ни на чём не фокусирующимся взглядом в окно, а потом обвёл языком зубы, потёрся им о нёбо и сглотнул, продолжая, когда воцарилось молчание, в котором без труда угадывалось терпеливое ожидание, способное затянуться на любой срок, пока он не заговорит: — В моей лучшей жизни и лучшем состоянии должен быть смысл.       И внутренность скукожилась, точь-в-точь лист бумаги, потому что он никогда не позволял себе задумываться об этом — отчётливо испытывал время от времени дрожжево поднимающимся внутри чувством, охватывающим тело, будто паралич, но ни разу не давал ему дойти до головы, оформляясь в конкретную мысль, а при перечислении всех тех вариантов — лежащих на поверхности точечных человеческих проблем — к горлу подкатила тошнота, кислая и отстоявшаяся, потому что заключайся состояние Скарамуччи в таких конкретных подбирающихся на раз словах — и его бы здесь не было.       Чжун Ли замычал и склонил голову, приложив кончик карандаша к губам — это было заметно краем зрения, пока Скарамучча таращился в стену немногим выше его плеча в попытке тем компенсировать свою неспособность взглянуть на лицо собеседника вне зависимости от того, кто им был — посторонний и почти чужой, вроде Чжун Ли, или близкий, как Мона. Это была дурацкая черта — неподконтрольная и тем раздражающая, но сколько раз Скарамучча не пытался заставить себя перестать и хотя бы изредка смотреть на лица людей, а поперёк горла неизменно вставал ком, мешающий дышать, и глаза сводило от желания переместить взгляд, разговаривая в воздух, а не обращаясь напрямую.       — Смысл должен исчезнуть или появиться? — переспросил Чжун Ли с такими ровными интонациями и ничуть не дрогнувшим выражением лица, что Скарамучча сперва свёл брови, а потом вскинул их и часто заморгал, на миг подумав, что ослышался или не так понял, однако продолжал чувствовать направленный на него взгляд, и на язык первым делом скользнуло: «Вы дурак?» — и пришлось по-настоящему прикусить самый его кончик, сдерживая чуть не рванувшиеся слова.       Коротким покашливанием прочистив горло, Скарамучча передёрнул плечами:       — Разумеется, появиться.       — А почему вы думаете, что сейчас смысла в вашей жизни нет? — без промедления, едва позволив ему закончить реплику, спросил Чжун Ли, перемежая звук своего голоса с поскрипыванием карандаша о бумагу — за три встречи, даже две с половиной, тот успел намозолить слух до такой степени, что Скарамучча был готов предложить записывать сеансы на диктофон, а потом конспектировать их — уже без его присутствия, лишь бы не видеть и не слышать, как Чжун Ли делал свои пометки, вызывая нестерпимое, точно аллергический зуд, желание перевернуться в кресле спиной к нему и обхватить себя руками за голову, хотя бы так укрываясь от этого всепроникающего прямого взгляда и звука ненавистного карандаша, штопорно ввинчивающегося в уши. Скарамучче хватало образованности и эрудированности для того, чтобы понимать, что Чжун Ли не составляет его медицинскую карту, сию секунду расписывая диагнозы с лёгкостью выписки дешёвых и бездейственных пищевых добавок — он отчётливо понимал, что это обыкновенные заметки, состоящие из выделения самого главного, срединной корневой сути его слов, чтобы не забыть их и не спутать с другим клиентом, и сам Скарамучча в своей работе регулярно делал то же самое, однако никак не мог отделаться от ощущения себя лабораторной подопытной крысой, каждое действие которой скрупулёзно фиксировалось, словно он объект изучения и не более того.       Понадобилось собрать всю скопившуюся во рту слюну и усилием сглотнуть её, прежде чем он сумел, прикрыв глаза и провалившись в подрагивающую серость, ответить — и каждое слово было произнесено медленно, с выдержанной паузой с обеих сторон от остальных слов, словно на ходу прощупывалась почва, куда они падают:       — Потому что я чувствую это. Я просыпаюсь и пытаюсь заниматься делами, но не вижу ничегошеньки за пределами этих бесконечных дел, с которыми я не справляюсь, потому что… не понимаю, зачем я должен с ними справляться. Я должен и… и на этом всё. И так проходит весь день, а за ним ещё один и ещё один, и они складываются в недели, в месяцы, наверное, даже в года. И пока одна моя подруга пашет на ненавистной работе, а потом во вторую смену пашет над развитием в сфере мечты; пока вторая моя подруга вот так, — пальцы складываются, издавая звонкий щелчок, — справляется с огромным массивом задач, наслаждается жизнью и строит планы, я не могу даже рассказать о том, как у меня дела, потому что мне не о чем рассказывать, кроме как о том, что я, вау, пережил очередной день и не вышел в окно, а мало того, что не вышел в окно, так ещё и смог выполнить аж треть работы, которую должен делать ежедневно, — мускулы на лице мелко задрожали и задёргались в судорожности улыбки, непроизвольно растянувшей губы, в то время как внутри всё стремительно покрывалось инеем от запоздалого осознания, что именно он выболтал, подхваченный внезапным порывистым потоком из чувств, поднимающихся всё выше и выше вместе с каждым словом, стоило только начать говорить. Дыхание сбилось — мелко и учащённо задышав, но не ощущая грудью ни одного из этих вздохов, Скарамучча обнял себя за плечи и откинулся на спинку кресла, со свистом и продолжающей натянуто дрожать улыбкой выдавливая: — Так что? Это в ваших силах — найти смысл?       Это было не то, что Скарамучча планировал говорить, когда ехал на встречу — оно даже не пересекалось с заготовленными сценариями разговора, и, пускай и было прикрыто налётом сарказма и едкости, было чрезмерно честным. Такая честность, сколько улыбок и смешков на неё не навешай в попытке обернуть в мягкую ткань острые края, всё равно пробивается ослепительными вспышками и обозначает себя. Быть таким честным у Скарамуччи не выходило даже с Моной и Розалиной — с теми, кто видел его со всех сторон и во всех оттенках, а теперь его таким увидел Чжун Ли, для которого он всё равно, что чистый лист, и подобная честность — отнюдь не то, чем Скарамучча хотел бы заполнить себя в его глазах.       От того, чтобы вовсе съехать на пол, обняв себя за колени и спрятав в них лицо, пока на лбу не останутся красные отпечатки, его удержало ощущение замедляющегося лифта — рывком выпрямившись и одной рукой бегло поправив растрепавшиеся волосы, Скарамучча порывисто вышагнул из него ещё до того, как двери окончательно разъехались, и такими же широкими шагами пересёк холл, выскакивая наружу, а уже на крыльце притормозил и уставился на дверь кофейни, где через стекло было видно, как бариста — тот же самый, что был в прошлый раз — крутился вокруг одного из пустых столиков со всех мыслимых ракурсов фотографируя пирожное. Эта картина напомнила Мону — то, как она тратила часы немногочисленных выходных или послерабочего времени, чтобы отфотографировать материал для своего астрологического аккаунта на месяц или несколько вперёд, нередко привлекая к этому Скарамуччу, чтобы сфотографировал её или подержал под правильным углом кольцевую лампу с безнадёжно сломавшимися креплениями, так что никак иначе, кроме как с его помощью, не держалась.       Наблюдая за тем, как бариста выпрямился, пролистывая получившиеся фотографии, Скарамучча качнулся, отступая назад и исчезая из поля зрения, чтобы остаться незамеченным на случай, если тот бросит взгляд в сторону, и охнул, налетев на выходящего в этот момент из офисов человека — тот в голос булькнул и чертыхнулся, резко пихнув Скарамуччу в бок и проскакивая мимо, а в нём как катализатор сработал: горло перехватило и сжало, что не сглотнуть, и изнутри, прямиком по кадыку, облизнуло жаром от осознания, что он всерьёз мялся и воровато заглядывал в кофейню краем глаза, готовый в любое мгновение втянуть голову в плечи и отпрянуть, если бариста повернётся в его сторону, в то время как мог и вовсе не запомнить Скарамуччу.       Хотя едва ли у него на каждой смене один посетитель оплачивает заказ другого при условии, что они не пришли вместе и не вели себя, точно случайно встретившиеся знакомые.       От этой мысли стало жарче, потому что сразу вспомнилось то, как возмутительно тот парень возвышался над Скарамуччей со своей тонкой лисьей усмешкой, когда говорил, что хотел просто так сделать приятно, и выглядел при этом как тот, кому не нужно долго настраиваться и уговаривать себя решиться только подойти, сотни раз репетируя одну-единственную реплику в мыслях, чтобы в итоге всё равно запнуться, набрав полную грудь воздуха, и засипеть, выговаривая эту самую реплику с такой неразборчивостью, что обязательно приходится с подскакивающими интонациями дёргано повторить, уже жалея, что решился. Значительно позже, уже после сеанса с Чжун Ли, по пути домой, Скарамучча снова и снова возвращался мыслями к тому эпизоду в кофейне, и всякий раз, когда он прокручивал в памяти звучащее в его сторону «симпатичый» и «красивый», то сердцебиение ускорялось, заглушая собой всё, вплоть до визгов машинных гудков и заливистого рыдания шлёпнувшего с разбегу на асфальт ребёнка, потому что слышать такое стало полузабытым и настолько непривычным, что хотелось оглянуться по сторонам, точь-в-точь киноклише, чтобы удостовериться, что обращались именно к нему, а не кому-то другому. Не то чтобы Скарамучча не мог представить, что кто-то способен счесть его привлекательным, и не то чтобы он сам себя таковым не считал, пускай в последние месяцы и не задумывался об этом и держался исключительно на годами выдрессированной и теперь попросту умиротворяющей привычке ежеутренне и ежевечерне прохлопывать себя по лицу, нанося выученные наизусть вплоть до артикула сыворотки и крема, и натягивать волосы на фен и расчёску как неизменный ритуал, открывающий собой каждый день вне зависимости от того, насколько мятым по шкале от нуля до минус бесконечности он просыпался.       Дело было, скорее, в том, что комплименты в свою сторону Скарамучча не слышал целую вечность — и посмеивающееся пощипывание за щёку «до чего же ты хорошенький» от Розалины не засчитывалось в их число.       Он не планировал снова заходить в кофейню — это было из области незапланированных трат, которые в действительности были тщательно рассчитаны и предусмотрены графой «свободные» ежемесячного плана расходов, составлять который было мукой, и время от времени Скарамучча срывался, переставая вести его и проваливаясь в беспросветную и бездумную хаотичность трат, но раз за разом возвращался в попытках навести в своей жизни порядок или его подобие, и замаячившее на периферии сознания желание зайти замигало ярким красным светом, предупреждая о неуместности и неразумности поддаваться ему.       Прикрыв глаза и медленно сделав глубокий вдох, Скарамучча мысленно произнёс: «Я не надеюсь снова встретиться с тем парнем — только возьму напиток», — и толкнул дверь, входя.       — Привет! — встрепенувшись при её открывающемся звуке, расплылся в широченной и сияющей улыбке бариста, как только увидел его. На мгновение Скарамучча замер на пороге, озадаченный настолько радостной реакцией на его появление, и судорожно прокрутил в голове своё предыдущее посещение в попытке вспомнить, был ли и тогда бариста таким приветливым, или виной всему эпизод с тем парнем. Пришлось остановиться — и отчасти смириться — с тем фактом, что с наибольшей вероятностью дело именно в нём, и натянуть на лицо ответную улыбку, от которой незамедлительно заныли щёки, потому что с бóльшим удовольствием Скарамучча зарылся бы сейчас по самый нос, а то и глаза, в шарф, привлекая к себе минимум внимания, но вместо этого уткнулся взглядом в ключицы бариста, открытые щедро расстёгнутой, несмотря на зябкую погоду, рубашку, а потом поспешно перескочил немного выше — на поблёскивающую в мочке уха точку серьги.       Спрятав телефон в задний карман брюк, бариста подхватил тарелку с пирожным и вернулся за стойку, незамедлительно выцепив из высящейся стопки бумажный стаканчик и пихнув бедром дверцу холодильника после того, как достал оттуда молоко, уверенно заливая его в кувшинчик, будто уже принял заказ, и Скарамучча наблюдал за этим несколько секунд, сложив губы в беззвучном восклицании, а потом издал рваный то ли смешок, то ли громкий выдох — и сам не понял — и прошагал к стойке, цепляясь пальцами за её край и по привычке привставая на носочки.       — Я ведь ещё не сделал заказ, — заметил он с коротким покашливаением — улыбка стала немного шире и потянула щёки сильнее, чтобы попросту застыть, когда бариста с усмешкой покачал головой:       — Пряный капучино — уже заказано и оплачено для вас, — и подставил кувшинчик с молоком под стимер — каждый раз, наблюдая за этим, Скарамучча чистым рефлексом делал глубокий вдох, вспоминая, как сам был по ту сторону стойки, когда взаимоотношения с матерями натянулись в крайнюю степень во время учёбы в университете, и он был вынужден в кратчайшие сроки найти себе работу — какую угодно, лишь бы суметь собрать деньги для оплаты очередного семестра. Зависнув взглядом на этом действии, знакомом до того, что подушечки пальцев фантомно ощутили прикосновение к прохладному металлу, Скарамучча с запозданием осознал, что ему сказали, и округлил глаза, уставившись перед собой, а затем повернул голову, словно не расслышал:       — Прошу прощения — что?       А тот и не скрывал того, что наслаждался ситуацией: это было видно по тому, как разрослась усмешка, когда, не отрывая взгляда от взбивающегося молока, он уточнил:       — Заходил Ай-й-й… — голос затянулся застрявшей на одном месте дорожкой проигрывания, и бариста повёл челюстью, в моменте исправляясь: — …тот молодой человек и попросил пробить пряный капучино, а приготовить, когда придёте вы, — на этих словах он убрал кувшинчик и протёр стимер, продолжая готовить кофе с недрогнувшей невозмутимостью, точно и не сомневался в том, что Скарамучча заберёт его, а не заставит принимать и готовить другой заказ.       И если поначалу у того и правда возникло такое желание, то по мере того, как бариста всё той же твёрдой рукой отмерил и вылил в стаканчик сироп, оно становилось всё бледнее и бледнее — это можно было оправдать тем, что попросту жалко денег, которых в той самой графе «свободные» никогда не было по-настоящему свободно в смысле подсчитываемого количества, и не воспользоваться этим жестом, позволяющим сэкономить, казалось глупостью, однако на деле Скарамучча редко отказывал себе в исполнении собственных прихотей. В разы весомее было чувство, встрепыхнувшееся за грудиной при полном и ясном осознании, что тот парень заходил сюда ещё раз — и сделал это с намерением заказать для него тот же самый кофе, то ли запомнив выбор, то ли вытряхнув его с бариста, и не имело значения, какой из этих вариантов был правдой, потому что само по себе намерение и соответствующее ему действие перерасставляли акценты, перешивая тот прошлый эпизод с дешёвого подката, эдакой спонтанной попытки на знакомство на моменте, на определённую и целенаправленную симпатию.       При всём желании чрезмерно драматизировать Скарамучча не мог сказать, что слишком стар для ухаживаний, но с ним и правда давненько никто не заигрывал — ещё и в такой открытой форме, не оставляя пространства для сомнений, хотя в тот раз парень и уточнил, что просто-напросто хотел сделать приятно случайному человеку, а этот жест с подвешенным кофе предвещал закономерность.       И всё-таки это было лучше — в разы лучше — тех редких подкатов, что случались с ним в самых неподходящих для того местах, как во время утомительно длинного красного света на пешеходном переходе, когда стоящий рядом парень пристально смотрел на Скарамуччу, чтобы начать диалог с дурацкого вопроса о том, совершеннолетний ли он, или когда в очереди на кассу в тесном продуктовом под домом, где Скарамучча всклоченным и зачастую в накинутой поверх домашней одежды куртке покупал блоками сигареты и энергетик, стоящая позади него девушка, с несколько минут прохихикавшись с подругой, предложила ему в тот же день сходить в кино, и стоило ли рассматривать это как серьёзное предложение, он так и не решил до сих пор.       — Ваш пряный капучино за красивые глаза, — бариста осторожно поставил на стойку стаканчик с опасно покачивающейся густой молочной пеной, приподнятой над краями, и резкое звучание его голоса, выбившееся из установившейся размеренности гудения работающей кофемашины, вырвало из размышлений. — Лучше отпейте перед тем, как закрыть крышечкой, а то разольётся, — предупредил он, а Скарамучча в ответ только замычал, остановившись рассеянным взглядом на стаканчике, словно бы глядя сквозь него, пока мозг выпутывался и усилием вытаскивался из липкого и густого, упрямо тянущегося, точь-в-точь жвачка, вороха воспоминаний.       Сведя брови, он потянулся и самыми кончиками пальцев придержал стаканчик, а взгляд заметался, сперва осмотрев его, а потом перескочив на стойку и руки бариста, но не обнаружилось никаких надписей или записок — только кофе, угрожающий в любой момент, стоит совершить слишком резкое движение, разлиться.       — Больше ничего? — не выдержал и спросил Скарамучча, подняв взгляд от стаканчика и вновь остановив его на уровне ключиц бариста, где в щедром вырезе блузки мерцал микродермал — мозг сам по себе, чистым автоматизмом попытался выстроить картинку, как тот крепился, и Скарамуччу, чувствительного и не терпящего никаких процедур, связанных с проколами и вторжением в пространство тела, передёрнуло. А бариста замер и склонил голову к плечу ничего не сказав, но отчётливо обозначив своё непонимание и ожидание пояснений к вопросу — закономерный жест, который всё равно заставил громко вздохнуть и, сведя брови, переступить с ноги на ногу. — Никакого номера телефона или ссылок на аккаунты где-то? Кофе и всё? — едва озвучив вопрос, Скарамучча тут же закусил губу, мысленно одёрнув себя, что сформулировал его косолапо, словно бы ждал подобного и теперь был разочарован, и если судить по ухмылке, дёрнувшей щёку бариста, то так оно и было. Стиснув с силой зубы и беззвучно ругнувшись, на мгновение Скарамучча прикрыл глаза, а потом растянул губы в любезной улыбке и покачал головол: — Неважно. Я просто подумал, что это было бы логично, — и наклонился, наконец, отпивая молочную пенку с отчётливым пряным привкусом, от которого закололо боковины языка, и налипающими частицами специй.       — Я попрошу его оставить что-нибудь для вас, когда зайдёт в следующий раз.       На этих словах Скарамучча закашлялся, умудрившись втянуть носом молоко, и отпрянул с удивительной ловкостью, чтобы не опрокинуть стаканчик, а бариста, охнув, встрепенулся и протянул сразу стопку салфеток — вслепую схватив несколько, Скарамучча отвернулся и звучно высморкался в них, жмурясь от того, как до слёз жгло в носу и горле. На мгновение ему всерьёз померещилось, что в непрекращающейся череде спазмов нечаянно выплюнет лёгкие и какие-нибудь другие органы впридачу, но вскоре кашель стих, оставив после себя гулкий звон в ушах и ощущение судорожного содрогания в груди. Бариста же, хотя и вытянулся из-за стойки, чутко заглядывая ему в лицо, словно у него с языка так и рвался вопрос о самочувствии, выглядел при этом настолько довольным, что не возникало и капли сомнения — сказанное было тщательно продуманно и наверняка несколько раз мысленно отрепетировано.       И тот факт, что он повёлся, вызывал клокотание мученического стона в горле.       — Нет, не надо, — выдавил Скарамучча, пару раз прервавшись в попытке прочистить горло, чтобы голос не проседал в сипение, и скомкал салфетки, оглядываясь по сторонам в поисках, куда их выбросить — и лицо затопило жаром, когда бариста протянул раскрытую ладонь, безмолвно предлагая их забрать, потому что просить о помощи или принимать её — это отнюдь не про Скарамуччу, привыкшего разбираться исключительно самостоятельно даже с такими мелочами, не заморачиваясь тем, чтобы спросить, потому что для этого нужно было бы окликнуть или вовсе поймать чужой взгляд, избегая необходимости обращаться, а он предпочитал по-совиному вертеть головой по сторонам в поисках мусорки, чем сделать что-либо из этого. Теперь было никуда не деться, и Скарамучча, сглотнув, отдал салфетки бариста, а сам суетливо накрыл крышкой стаканчик — руки при этом подрагивали, пока пальцы вдавливали её в края, проверяя то, насколько плотно прилегала, и буркнул полуразборчиво: — Благодарю, — выскакивая из кофейни с такой поспешностью, что молоко всё равно просочилось через узкое питьевое отверствие в крышке и разлилось по её диаметру тонкой белёсой каймой.       Вполголоса выругавшись, Скарамучча замер и беспомощно повёл головой, словно в воздухе могла возникнуть ещё одна стопка салфеток, а потом выдохнул — коротко и резко, выгоняя из груди воздух до последней капли, и смиренно кивнул, спускаясь с крыльца с нарочитой неспешностью, потому что в собственных ногах, по которым разлилась та самая долгожданная и донельзя сладкая слабость, у него тоже не было уверенности. Стаканчик грел холодные и потерявшие чувствительность пальцы — винить в этом зябкую погоду было проще, чем выпустить из подсознания мысль, что причиной на деле был тот парень со своей выходкой в виде подвешенного кофе и бариста, нисколько не помогающий преодолеть неловкость ситуации, а ещё и подкармливающий её, и Скарамучча ни секунды не сомневался в том, что он обязательно в подробностях расскажет, как всё прошло, стоит тому парню заявиться.       Он потёр между собой пальцы, проверяя их на липкость, и сунул руку в карман, вытаскивая телефон, чтобы наспех, полагаясь на подсказки автозаполнения, написать Моне:       Это произошло снова.       Когда в ответ прилетело лаконичное «?», то Скарамучча выгнул бровь, за все годы их знакомства так и не привыкнув к этой обрывистой манере ведения переписки, и терпеливо пояснил, попутно отпивая кофе, успевший достаточно остыть, чтобы не дополнить день ещё и обожжённым кончиком языка:       Тот парень снова купил мне кофе.       скажи мне, что ты взял его номер или что-то в этом роде.       Нет. Я имею в виду, что он оплатил его заранее, мы не пересекались при этом. Я зашёл в ту же кофейню, и бариста сразу приготовил мне тот же кофе и не взял оплату. Сказал, что уже оплачено, и, знаешь, его улыбка суперпонятно намекала, что это сделал именно тот парень. Я, блять, не знаю, что с этим делать. Он даже не оставил своих контактов. Кто так делает, а? То есть, если бы это был подкат, то логично оставить что-то для связи, а он просто купил мне кофе. Я слишком стар для такого, знаешь ли.       Под конец сообщения у него заныл большой палец, всё это время порхавший над экраном. В разы проще было бы записать голосовое сообщение, и он знал, что Мона и слова против не сказала бы, сама нередко их присылая — и Скарамучча прощал ей только те из них, что длились дольше двух минут, потому что их можно было слушать как подкасты, одновременно покачиваясь на стуле и таращась в потолок, лишь бы не приступать к работе, или возя по подоконнику влажной тряпкой в попытке прибраться.       Ответ Моны, как и всегда, был краток и строго по существу:       хочешь, чтобы я сделала на него расклад?       Умоляю, Мона, я понятия не имею даже о том, как его зовут.       ну, ты просто думай о нём во время расклада, а вселенная сама всё поймёт       Иногда Скарамучча сам не мог поверить в то, что помогал ей вести её астрологический, тарологический и не пойми какой ещё аккаунт, хотя считал эти условные науки отборнейшей глупостью и проявлением глубокой человеческой тяги к самовнушению и перекладыванию ответственности за свою жизнь и принятые решения на абстрактные высшие силы. Однако Мона не теряла энтузиазма и раз за разом предлагала ему разобрать натальную карту или составить прогноз на месяц вперёд по знаку зодиака, и время от времени, когда ощущение безысходности и беспросветности, вечно переполняющее и оттягивающее грудь, становилось чрезмерным, что попросту поднять себя на ноги представлялось надрывным усилием, Скарамучча позволял ей вытащить увесистую колоду карт и лениво тыкал пальцем, сдвигая её, а потом не глядя вытаскивал карты из подсунутого веера и негромко фыркал, посмеиваясь, пока слушал толкования.       Однако ни в коем случае не собирался позволять ей раскладывать его жизнь на картах, когда речь шла о всамделишно важных событиях, как бы Скарамучча не старался убедить себя, что нисколько не взволнован проявленным к нему и таким стойким интересом от незнакомого человека.       Он успел допить кофе до того, как добрался до метро, и остановился у хлопающих тяжёлых дверей, уставившись на мусорку и покачивая пустым стаканчиком в руке в нерешительности выбросить его. Стаканчик даже не был красивым: обыкновенный белый картон, косой полупрозрачно-синий оттиск с названием кофейни на боку и матовая чёрная крышечка с неудобным круглым отверстием для питья и отчётливым жирным отпечатком в самой середине, куда утыкался нос при каждом глотке — не тот, что жалко выкидывать и можно пойти на искушение принести домой, ополоснуть и впоследствии использовать под канцелярию, но рука, вопреки здравому смыслу, по-прежнему не тянулась выбросить, и Скарамучча сдался, со вздохом спускаясь в метро вместе с ним.       По пути домой попадалось ещё множество мусорок, и на каждой из них Скарамучча останавливал взгляд, замедляя шаг и нелепо сворачивая шею, до последнего размышляя, не выбросить ли стаканчик, но в итоге ни к одной не подошёл и добрался до дома, с выдохом поставив его на полку в коридоре и замерев, рассматривая, точь-в-точь музейную диковинку, и не находя по-настоящему весомой и здравой причины, для чего принёс его. Скарамучча терпеть не мог быть сентиментальным, сохраняя вещи, не имеющие никакой практической ценности, а только напоминающие о других людях и связанных с ними событиях, и старательно выгребал их из своего дома, лишь бы не цепляли взгляд, тем одновременно дёргая за только покрывшиеся корочкой внутренние раны, и знал, что справлялся с этой задачей наполовину, лукавя сам перед собой, когда не решился-таки выбросить брелок в виде кленового листа, подаренный Кадзухой, и оправдывался за это притянутыми изо всех сил за уши словами про то, что выбрасывать целые и способные ещё прослужить вещи из чистой обиды на бывшего партнёра только за факт этой бывшести, являлось глупостью.       Не то чтобы дело было в одном только факте бывшести, если говорить про обиду Скарамуччи на Кадзуху.       Осознание, что он размышляет об их отношениях, давным-давно запечатанных жирной кляксообразной точкой и глубоко заархивированных в памяти, из-за дешёвого и безвкусного стаканчика, в котором незнакомец подарил ему кофе — сколько того кофе и его стоимости, чтобы настолько разволноваться? — на мгновение выбило из Скарамуччи весь дух, а в следующую секунду он уже спихнул с ног ботинки и схватил стаканчик, порывисто проносясь в сторону кухни и застывая над мусоркой в возобновившейся нерешительности выбросить, которую и сам не мог никак объяснить.       В кафетерии при издательстве использовали красивые стаканчики: иногда на них были изображены полотна знаменитых художников или абстрактные картинки из бесконечно вьющихся и переплетающихся линий, которые можно было рассматривать, точь-в-точь карточки с пятнами в кабинете у психиатра, а иногда — мотивирующие надписи и приклеенные детскими пластырями веточки сухоцветов. Скарамучча не придавал значения тому, какой именно стаканчик ему достанется — призванное взбодрить содержимое интересовало гораздо больше, зато Кадзуха неизменно приносил стаканчик с выделяющимся красным цветом в раскрасе: больше всего запомнился с чёрно-белым рисунком, где линии, пересекаясь между собой, складывались в схематичное изображение городского пейзажа, среди которого ярким пятном бросался в глаза красный зонтик, валяющийся на тротуаре и рискующим в любое мгновение свалиться на дорогу под колёса машин. Этот стаканчик ещё долго стоял у Скарамуччи на рабочем столе, заменяя подставку под канцелярию, и был первым, что принёс Кадзуха, предварительно не спросив и молча поставив перед ним закрытый крышкой — и всё равно одурительно пахнущий — чай с молоком, такой горячий, что при всей осторожности всё равно обожгло кончик языка, перекрыв тем всякую пряность специй, и эта самовольность стала отправной точкой, когда Скарамучча впервые посмотрел на Кадзуху, задумчиво и пристально рассматривая его, а не мельком мазнув взглядом по пути в свой кабинет, едва успевая на встречу.       Скарамучча был откровенно жаден до моментов, от которых улыбка непроизвольно расползалась по лицу без необходимости прилагать усилия и выдавливать её из себя, и с течением времени эта жажда росла вровень с апатией. Чем концентрированее становилась накапливающаяся в теле и сознании тяжесть, тем сложнее было заставить себя испытать эмоции — и тем ярче был всякий их всплеск спустя длительное затишье внутри.       И внимание того парня, неожиданностью свалившееся на него, поднимало чувственное шевеление такой силы, какого не было давно, и это пугало.       Облизнув губы, Скарамучча поставил стаканчик рядом с раковиной и сделал шаг назад, не отводя взгляда и приглядываясь к тому, как он смотрелся — никак не изменившийся, всё такой же обыкновенный, без цепляющих взгляд деталей, на который рука не поднималась по-настоящему выбросить, потому что он напоминал о том, что кто-то и правда захотел поухаживать за Скарамуччей, в то время как он и пальца о палец не ударил для этого и просто повстречался тому парню.       Мона сказала бы, что это судьба, а Розалина поддержала бы, и затем они в один голос сказали бы, что считают друг друга невероятно проницательными и мудрыми женщинами.       Он потёр глаза и переместился в спальню, включая ноутбук в расчёте отвлечься на работу, лишь бы вывернуть поток мыслей в направление, строго противоположное размышлениям об ухаживаниях и отношениях, чтобы ни в коем случае не ткнуться опять в воспоминания о Кадзухе, даже если ради этого придётся насильно удерживать себя на стуле и сверлить взглядом экран, продираясь через текст по слову, пока он не начнёт складываться в связные и прозрачные абзацы. Множество раз, что не подсчитать точное число, даже если постараться, Скарамучча пробовал давать себе обещание, что прорвётся сквозь окутывающий его ватный слой, не позволяющий подолгу удерживать внимание и прилагать усилия, с помощью жёсткой дисциплины, но малая часть из них оканчивалась настоящим успехом. Секунда растянулась на целый час, за который он продвинулся едва ли на пару предложений вперёд, вынужденный несколько раз вернуться к началу и прочесть заново, вспоминая смысл, ускользнувший сразу же, стоило перейти к следующему предложению, и обвинить в этом Син Цю как автора было бы огромным обманом. Ненавидеть себя за отсутствие силы воли было не в новинку, и в такие моменты, когда Скарамучча в порыве быть честным с самим собой осознавал, что не сумеет сам выстроить дисциплину, вывешивал над собственной головой дедлайн, открывая переписки и отпечатывая:       Пришлю завтра во второй половине дня.       И, подумав пару секунд, торопливо дописал, стараясь успеть отправить сообщение до того, как моментально прочитавший его Син Цю напишет ответ:       Даже ближе к вечеру, скорее всего.       Никакая литературная подкованность не могла описать ту степень желчной тошноты, которая поднималась к самому горлу и заставляла язык вздрагивать в фантомности рвотного рефлекса всякий раз, когда приходилось переживать моменты таких отговорок. Ещё ни разу его не укоряли в чрезмерной медлительности или нарушении договорённости и сроков, хотя как раз они это и были, однако этот факт лишь подкармливал чувство вины и желание передёрнуть плечами, стряхивая давящее ощущение, что его видят насквозь и знают, что вместо работы он бродил от окна к окну квартиры, бездумно таращась на давно изученные пейзажи, и коротал время у Моны, готовый слушать её щебет, залпом проглатывать сериал за сериалом без разбора в жанре и сосредоточения на сюжете или заниматься механическом сексом по одному и тому же сценарию — чем угодно, кроме напрямую работы.       И этот ежедневный круг настолько доводил до тошноты и отвращения к самому себе, что поначалу скептическое отношение к психотерапии стало постепенно перековываться в надежду, что спасение и выход отыщется хотя бы с её помощью.       Скарамучча стал ловить себя на всамделишном ожидании следующего сеанса у Чжун Ли, и когда это случилось впервые, то застыл посреди кухни с чайником в руке, чтобы спустя мгновение рассыпаться в сдавленных ругательствах, когда кипяток переполнил кружку и перелился через её края, затапливая столешницу. Это произошло неподконтрольно: мысли рассеянно вились, сталкиваясь друг с другом и тут же выстраиваясь в смутно-логические цепочки, а потом выше всех них выскочило, что нужно будет поделиться этими размышлениями с Чжун Ли, и то, как это произошло — как он сумел незаметно пробраться к Скарамучче в голову — осталось загадкой без ответа, сколько бы он не пытался промотать назад воспоминания в поисках точного мгновения, когда эта мысль оказалась среди остальных. Это просто произошло, словно и должно было, и единственное объяснение, которое нашёл для себя Скарамучча, перегрызая кончик очередной ручки вместо того, чтобы сосредоточиться на дочитывании рабочего текста и вдумчивого подытоживания, состояло в том, что Чжун Ли был слишком нейтральным, находящимся за пределами жизни Скарамуччи, рядом с которым всё становилось на паузу и возобновлялось только по выходу из кабинета — и оттого безопасным. Он не мог сказать Моне, что триггерился об её продуктивность и целеустремлённость, зато сумел признаться в этом Чжун Ли и не встретил осуждения или высмеивания — его не обвинили в лени и недостаточном прикладывании усилий, не посоветовали брать с неё пример или не унывать и идти своим путём без оглядки на окружающих людей, и это сочувствующее выслушивание, от которого поначалу брало бешенство и подбрасывало в кресле, оказалось целительным — по крайней мере, оно оказалось достаточным, чтобы он захотел вернуться и перестал испытывать рьяное отторжение, как было сперва.       Так что в день сеанса Скарамучча был в приподнятом настроении — в буквальности выглянувшее после затянувшейся пасмурности солнце, и ему пришлось прилагать усилие над собой, чтобы сохранить размеренность шага и позволить поезду в метро тронуться, а не помчаться к нему со всех ног в стремлении успеть заскочить в последний вагон. У него было точно рассчитано время, и он знал, что ни в коем случае не опоздает, а приедет вовремя, но всё равно расхаживал по станции из стороны в сторону, позволяя себе приподниматься на носочках и перекатиться на пятки перед тем, как развернуться, вышагивая обратно, и испытывать подобное волнение — пожалуй, это было всё-таки волнение, пузырящееся предвкушение, от которого пружинил каждый шаг — отчасти пугало, потому что Скарамучча отвык от этого, и мерещилось, что его вытащили обнажённым вплоть до снятой кожи под жгучие порывы ветра и палящее солнце, способные уничтожить того, кто не приспособлен жить в таких условиях.       Но фактически он был целым и невредимым, заходя в поезд и вслушиваясь в объявление каждой станции, как бы не пытался сосредоточиться на чтении в смутной надежде, что хотя бы по дороге, когда на уши не давила тишина, сможет доразобраться с работой.       За ничтожно маленькое расстояние до входа завибрировал телефон, и Скарамучча без колебаний сбросил бы звонок, но увидел высветившееся на экране имя и затормозил посреди улицы, качнувшись всем телом вперёд и едва удержавшись на ногах. Звонки без предварительной договорённости и предупреждения в сообщении — это само по себе табу, нарушение которого было с натяжкой простительно только службам доставок, а близкие знали об этом заскоке, поэтому переступали через это правило и спонтанно звонили лишь в срочных, не терпящих и секунды отлагательства случаях, так что при виде входящего звонка от матери он в буквальности оцепенел каждой мышцей, прежде чем собрался с силами и нажал на зелёный кружок ответа, поднося телефон к уху под звук своего выколачивающего дробь сердцебиения.       — Привет-привет, солнышко, — с приторной сладостью, насквозь пропитывающей интонации, протянула Яэ Мико, не дав и слова сказать, и Скарамучча закрыл глаза, шумно выдохнув — это была её обычная манера речи, и за годы, составляющие всю длительность его жизни, следовало бы привыкнуть к ней, но выходило ровно наоборот: с каждым новым разговором терпеть растянутость слов и отборную медовую тягучесть голоса становилось всё труднее, так что временами ему приходилось стискивать зубы и приструнивать себя, выбирая говорить медленно и вдумчиво, чтобы не сорваться на резкость и грубость, не имеющие никакого обоснования контекстом и вызванные исключительно желанием стряхнуть с себя моментально налипшую сладость обращения, как к ребёнку.       Не открывая глаз и сосредоточившись на размеренности вдоха, Скарамучча растянул губы в улыбке, словно её можно было увидеть через расстояние:       — Привет, Мико.       — Ай-яй, родной, а как же нежное и ласковое «мамочка»? — зацокала языком та, и он сразу представил, как Яэ Мико покачала головой с ухмылкой, с лёгкостью читаемой в голосе, и скривился, фыркнув:       — Отстань от меня с этими извращенскими штучками!       — Заметь, что ты сам нашёл этот подтекст, — незамедлительно хихикнула она, нисколько не смутившись — судя по всему, Яэ Мико и не умела этого, потому что на памяти Скарамуччи не было ни единого раза, чтобы она замялась, потупила взгляд или покраснела, если только не после двух-трёх бокалов вина. Негромко цыкнув, он на секунду отнял телефон от уха, чтобы глянуть на время, а потом перемнулся с ноги на ногу и запрокинул голову, наблюдая за тем, как по стеклянным квадратам здания плясали блики солнца:       — У тебя что-то срочное? Я немного занят, вообще-то, — проворчал он, отстранённо прикидывая, сколько времени займёт подняться на нужный этаж, даже если лифт придёт с задержкой — до сеанса оставалось ровно семь минут, а к собственным опозданиям Скарамучча относился строже, чем к чужим, поэтому заранее примеривался попросту сбросить звонок, если Яэ Мико не поторопится выложить, для чего позвонила.       Они поддерживали связь исключительно через сообщения, обмениваясь короткими диалогами с одинаковым содержанием, состоящим из вопроса о том, как у него дела, с которым Яэ Мико врывалась в переписку в любое угодное ей время дня или ночи, и завершением ровно в тот момент, когда речь заходила об Эи — любой разговор про неё Скарамучча безжалостно сворачивал в ту же секунду, и это был многократно разыгранный сценарий их разговоров, ещё ни разу не изменивший направление, и он позволял ему случаться снова и снова, потому что Яэ Мико при всех своих недостатках, вроде любви к двусмысленным шуткам и привычке неаккуратно протаптываться по чужим личным границам, оставалась матерью.       По крайней мере, ей было не всё равно на него.       Повисшая пауза была достаточной для того, чтобы Скарамучча успел подняться по ступеням и потянуть на себя дверь, входя в здание и прикидывая, стоит ли предупредить и попрощаться или сразу сбросить, а затем Яэ Мико заговорила, заметно изменившись в интонациях:       — Ты разговаривал с мамой? — её голос опустился, зазвучив глубоко и проникновенно, будто тёплые и мягкие пальцы вкрадчиво обхватили за шею, обманывая лёгкостью прикосновения и одновременно отчётливо намекая, что пережмут и лишат малейшего глотка воздуха, если дёрнуться, и Скарамучча послушно застыл, не дойдя до лифта всего пару шагов. То, что Яэ Мико решила ему позвонить, чтобы поговорить про Эи — это было что-то новое, выходящее за рамки предсказуемости, когда она начинала издалека рассказывать про нового иностранного автора, которого взяла под крыло, чтобы вывести разговор на рассказ о том, как Эи съездила в очередную командировку, или в воздух вздыхала о том, как хотела бы опять побывать в храме Наруками, куда они ездили втроём, когда Скарамучча был маленьким.       Её попытки исподтишка воззвать к воспоминаниям и тоске по Эи были для него привычными и не пробуждали ничего, кроме жгучего раздражения, однако заговаривать о молчании, протянувшемся между ними на протяжении последних двух лет, так напрямую было чем-то новым и заставило включиться и громыхающе закрутиться каждую шестерню в голову, отыскивая причины таким изменениям.       Зажав между пальцами переносицу и нахмурившись, Скарамучча прошипел:       — С чего вдруг?       — Уже столько времени прошло — тебе не кажется, что пора бы помириться? — вздохнула Яэ Мико, и то, каким серьёзным стал её голос при этом, перевернуло желудок. Мысли хаотично запрыгали, перескакивая от варианта, что кто-то из матерей смертельно заболела, до банального предположения, что она выпила и расплылась в чувствах, хотя день и время были рабочими. — Ты же знаешь маму: она кошмарно упрямая и ни за что не пойдёт перв…       — А почему я должен?! — взорвался Скарамучча, с размаху вдавив кнопку вызова лифта, что её вспыхнувшая подсветка померещилась виноватым и испуганным подмигиванием. Он всё ещё не понимал, что толкнуло Яэ Мико позвонить и начать этот разговор, такой катастрофически неуместный и несвоевременный. Двери лифта разъехались в то же мгновение, и Скарамучча влетел внутрь, остервенело вдавливая кнопку закрытия, чтобы никто не успел заскочить, когда у него перед глазами побелело от пульсирующей болью в висках ярости. — Она наговорила мне охренительное количество обидных и мерзких вещей, которых я не заслуживал, как бы сильно не облажался в её глазах, а она два года не может набраться смелости со мной поговорить и посылает тебя с этим разбираться — вау, какое взрослое и зрелое поведение! Прямо-таки пример, как мне стоит себя вести, да?       В тесном пространстве лифта быстро перестало хватать воздуха на его злость — в ушах зашумело, а голову перетянуло пылающим обручем, так что померещилось, что начала плавиться кость, а сбивчивые слова Яэ Мико, воспользовавшейся воцарившейся паузой, было не различить, да и желания слышать её ответ не было, потому что со стопроцентной гарантией в нём не будет ничего того, что он уже не слышал.       «Мама такая, какая есть, и нельзя заставить человека поменяться — она старается, как может, и любит тебя, хотя и не умеет это показывать».       «Ты требуешь от неё терпимости и принятия, но сам не хочешь принимать её — это нечестно».       — Я не хочу об этом разговаривать, Мико, и мне правда пора, — отрезал Скарамучча и впечатал палец в экран, сбрасывая звонок, с такой силой, что прострелило болью.       Ноздри горели от того, как сбилось дыхание, став учащённым и поверхностным, словно он остановился посреди марафонного бега и никак не мог сообразить, что такое стоять на месте, а не мчаться со всех ног и без памяти. Разговор с Яэ Мико занял пару минут, но отнял при этом такое количество сил, что Скарамучча мог живо представить, как пузырьки энергии, кропотливо собранные для того, чтобы собраться и добраться сюда, не отменив сеанс на пороге квартиры, полопались, оставив после себя истаивающие брызги.       Если изначально у Скарамуччи и был план, о чём поговорить с Чжун Ли, то теперь от него не сохранилось ничего, даже ошмётков, и хотелось только спуститься обратно на первый этаж и рвануться на лёгкости потерявших устойчивость ног в сторону дома, чтобы там зарыться с головой под одеяло и утонуть в его глухой тишине, оставив телефон лежать в коридоре, на корню лишая всех возможности дописаться и дозвониться до него.       Однако лифт доехал до нужного этажа — не случилось внезапного перемыкания, толкнувшего его двинуться в обратную сторону, и Скарамучча вывалился из него, сразу же метнувшись к кабинету и слёту врезаясь костяшками в дверь. Не нужно было сверяться с часами, чтобы знать, что время было впритыковое, наверняка уже тютелька в тютельку назначенное, и извинение за опоздание прыгнуло на язык горьковатой заготовкой — необходимость просить прощения и признавать свою вину входила в перечень причин, по которым он терпеть не мог опаздывать.       По коже искорками скакало ожидание, что в любую секунду его спросят о том, что случилось — стоило двери распахнуться, как Чжун Ли намертво приклеился к нему взглядом, неприкрыто изучая, и суетливые сбивчивые извинения моментально сменились на завертевшуюся на языке подборку из едкостей, которыми он мог бы описать произошедшее, и оставалось только дождаться, когда прозвучит заветный вопрос, который сорвёт предохранитель и позволит излиться, сплюнув весь собравшийся в теле за считанные минуты разговора с Яэ Мико яд.       Однако Чжун Ли не задал ни единого вопроса, пока Скарамучча выпутывался — вытряхивался — из пальто и вешал его, задержав дыхание, когда железный крюк вешалки с визгливым скрежетанием проехался по креплению шкафа, а потом судорожно дёргал отказывающиеся развязываться шнурки на ботинках и не порыкивал только по причине присутствия рядом Чжун Ли, который терпеливо ждал, не ошпаривая укоризненным и стыдящим напоминанием про опоздание и необходимость поторопиться начать сеанс, чтобы не пришлось задерживаться или оканчивать раньше, чем фактически пройдёт час, чтобы не срывать следующий за ним сеанс.       Он заговорил только после того, как Скарамучча опустился в кресло, точно это была единственная существующая в пространстве его кабинета точка старта, до попадания в которую начинать терапию было чем-то сродни нарушению протокола.       — Вы немного взвинчены, так?       Смешок почти вырвался, крякнув в горле, и замер распоркой между нёбом и нижней челюстью, когда Скарамучча накрепко сжал губы, не выпуская его, хотя и хотел, потому что слово «взвинчены» было самым тактичным из всего, что можно было подобрать для описания его подрагивающих рук, бегающего взгляда и по-прежнему прерывистого свистящего дыхания. Прошло много времени с тех пор, когда он чувствовал себя так в последний раз, и предпочёл бы не чувствовать ещё столько же — и тот факт, что до этого состояния его довела Яэ Мико, задевал сильнее всего, подогревая бурление бешенства внутри и не позволяя успокоиться. Было привычно ловить потряхиване и заикание от стычек с Эи, но никак не с Яэ Мико, которая присылала ему ворох забавных видео с лисятами, точно ничего и не было, даже после самой остервенелой ссоры.       По-настоящему злиться на неё Скарамучча не привык.       — Мне позвонила мать, когда я шёл к вам, и решила попытаться помирить нас со второй матерью, с которой мы не общаемся уже года два, — с подчёркнутой вежливостью и выдержкой пауз между словами объяснил он, сцепив в замок пальцы — единственный способ кое-как справиться с дрожью в них, будто взаправду имело смысл её прятать.       Будто он не хотел с самого начала, чтобы его состояние заметили и спросили о нём.       — А вы мириться не хотите? — склонил голову к плечу Чжун Ли, плавно покачивая ногой, закинутой одна на другую, и Скарамучча против воли засмотрелся на движение его ступни в воздухе, будто на гипнотический маятник, так что собственное фырканье услышал как со стороны:       — Не раньше, чем она сама это сделает, перестав подсылать Мико. Хотя не удивлюсь, если она и этого не делает, а наше примирение нужно кому угодно, кроме неё самой.       — Так вы не хотите мириться с матерью или не хотите брать на себя первый шаг? — в голосе Чжун Ли померещилась улыбка, и весь запал, поднявшийся в Скарамучче, разом сдулся и упал. Ссора с Эи существовала в голове как постоянная величина, неизменная характеристика их взаимоотношений и то, с чем он смирился из знания характера своей матери, воспринимая всякую попытку Яэ Мико подтолкнуть его к примирению как насилие над ним, угрозу разрушить хрупкие подпорки, которые Скарамучча выстроил для себя, отстраняясь от Эи и бесконечной вереницы боли, которую она приносила в его жизнь.       Новый смешок пощекотал горло, и на этот раз он вырвался, разорвав повисшее молчание. Шутки про то, что любая психотерапия неизбежно сводится к обсуждению отношений с родителями и детства всё-таки оказались не шутками — он действительно сидел у психолога и говорил про Эи, которую изо дня в день выскабливал из своего сознания, точно её никогда и не было, и мысленно сделал себе засечку обязательно рассказать об этом Розалине, обрамив слова в максимальную степень иронии, на которую был способен. Покачав головой, Скарамучча прижал ладонь тыльной стороной ко лбу, чтобы не видеть Чжун Ли на краю зрения, и произнёс с категоричным нажимом: — Я не хочу идти на примирение там, где нисколько не виноват в ссоре.       — Расскажете подробнее? — без промедления предложил Чжун Ли. Он мог далеко не впервые слышать подобный рассказ, и понимание этого резануло с неожиданной силой. Проблемы во взаимоотношениях с родителями были если не у всех, то у многих, и не обязательно приходить в кабинет к психологу, чтобы об этом узнать, однако осознавать это перед человеком, в чью рабочую рутину входит копаться в чужой боли, совершенно не то же самое, что чувствовать витающим в воздухе фактом, ставшим уже частью каждого вдоха.       Что он мог рассказать о своей семье? Невероятно много и одновременно ничего, потому что обе его матери — воплощение катастрофы до кончиков ногтей с той разницей, что Яэ Мико умела отсмеяться и взмахнуть рукой, позволяя вспыхнувшему Скарамучче прокипеть, пока не лопнет последний пузырёк злости, так что контактировать с ней было проще, чем с Эи, которая не терпела никакого расхождения с её мнением и сразу же подавляла, вжимая каблук в чужую спину с неумолимой силой и беспощадностью, пока не переламывался с оглушительным хрустом хребет, и Скарамучча потерял счёт тому, сколько раз собирал свой по осколкам, склеивая, точь-в-точь костяную мозаику, вокруг толстого стального прута, чтобы не то что не сломать — не согнуть.       Когда речь заходила о его матерях, в особенности об Эи, то он терял счёт времени и не чувствовал его течения, с головой погружаясь в толщу воспоминаний, где переплетались между собой в тесный клубок разрозненные обрывки из картинок и накрепко связанных с ними ощущений, логически объяснить которые не всегда было возможным, и пауза, образовавшаяся после вопроса, должно быть, стала слишком затянутой, потому что Чжун Ли кашлянул, подперев голову рукой:       — Давайте переформулирую, чтобы не звучало абстрактно: что послужило причиной такой сильной ссоры?       И не то чтобы дать ответ на этот вопрос было по-настоящему легче.       Прикасаться к воспоминаниям о том дне было всё равно, что трогать безнадёжно гноящуюся и никак не заживающую рану: мерещится, что если дейстовать медленно и осторожно, то получится раздвинуть края и промыть, но в итоге руки отдёргиваются при первом же касании, а рана вспыхивает пульсирующим жаром, и в ожидании, пока боль стихнет, кажется возможным с воем залезть на потолок и выскрести ногтями штукатурку до основания.       Переплетённые между собой пальцы как срослись за считанные минуты — расцепить их вышло с трудом, а суставы в локтях и коленях показались заржавелыми, когда Скарамучча подтянул ноги и обнял себя за колени, искоса следя за реакцией Чжун Ли. Тот и слова против не сказал, даже не вздохнул с особенной выразительностью — должно быть, такое поведение он видел тоже не впервые, и Скарамучча хмыкнул, пожав плечами, а сам взглянул в окно, отыскивая знакомый блик на соседнем здании:       — Какая разница? — уголок губ дёрнулся вверх и тут же опустился. — Мы ссорились всегда, сколько себя помню, и поводы были самыми разными, даже самыми дурацкими, и нужны были только для того, чтобы она в очередной раз могла высказать, что думает обо мне, и это мнение не менялось годами. Она и формулировки использовала всегда одни и те же. Так какая разница, почему мы поссорились? Это просто был закономерный итог: мы не могли ссориться вечно, так что рано или поздно должны были разругаться насовсем, — откинувшись на спинку кресла, он свёл брови, залипнув взглядом на пойманном блике и неотрывно смотря на него, пока глаза не начали слезиться.       — Но раз эта ссора стала последней каплей — значит, в ней было что-то особенное, сделавшее её таковой… — задумчиво замычав, начал было возражать Чжун Ли и остановился с разомкнутыми губами, прищурившись, когда Скарамучча прервал его с железом в голосе, отчётливо звенящим и вместе с тем грозящимся в любом момент предательски задребезжать:       — Я не собираюсь обсуждать свои отношения с матерью! — сцепленные на коленях пальцы напряглись до побелевших костяшек, а челюсти свело, точь-в-точь заевший механизм, что померещился протяжный скрип возле ушей, где они смыкались. — Вы спросили, почему я взвинчен, а я ответил — на этом всё. Моя нынешняя жизнь и проблемы, с которыми я пришёл к вам, никак не связаны с нашей ссорой, которая, кстати, стала лучшим, что случалось в наших отношениях, потому что теперь я не вынужден общаться с человеком, который только и хочет, что почесать об меня своё материнское самолюбие, — хлынувшие из него слова были насквозь пропитаны тем самым ядом, от которого бросало в лихорадочный жар и прошивало мышцы множеством судорожных сокращений.       Чжун Ли не торопился заговаривать вновь, и чем дольше тянулась пауза, пока он молчал и ощутимо скользил взглядом по Скарамучче, точно задался целью изучить его вдоль и поперёк, тем плотояднее становилось чувство стыда и вины, горячо расползающиеся осьминожьими щупальцами по груди, обхватывая и стискивая её до скрипа в рёбрах.       Странно винить человека за то, что он выполняет свою работу.       От слов извинений покалывало язык, как от чрезмерно кислого и вяжущего фрукта, и выдавить их, разъедающие рот, никак не выходило, сколько бы Скарамучча не силился, осознавая свою чрезмерную резкость, которую Чжун Ли не заслуживал, хотя и полез в ту часть его души, куда и сам Скарамучча заглядывать не решался и не хотел. Он уже раскрыл рот и набрал полную грудь воздуха — рёбра заскрипели теперь от этого, — собираясь с силами для извинений, когда Чжун Ли поднялся из кресла и переместился к столу, подхватив планшет и зашуршав его листами. Взгляд забегал, по диагонали просматривая записи, а потом он вернулся в кресло и, устроив планшет на коленях, забарабанил по нему пальцами, выдохнув:       — В таком случае, вы не против вернуться к тому, что мы обсуждали на прошлой встрече? Мы говорили о смысле в вашей жизни, вернее, о том, что вы его не видите, — его голос звучал ровно, и от этого жаркое чувство стыда только усилилось, так что Скарамучча потёр ладони о джинсы, избавляясь от выступившего пота, и сглотнул, кивнув с отчётливым осознанием, что он действительно не против.       Что он действительно хочет разобраться в бардаке, что хранится у него в голове, протерев пыль и расставив всё по местам.       Время сеанса текло тоже незаметно, а Скарамучча чувствовал себя катушкой ниток, которую Чжун Ли умело раскручивал, сколько бы новых завитков не обнаруживалось под снятыми слоями, а временами подцеплял отдельные нитки тонким, как иголка, крючком точечных вопросов, и тянул, заставляя ёжиться от того, как внутренность вздыбливалась в несогласии, когда эти вопросы вынуждали закапываться вглубь памяти и дотрагиваться до эпизодов, которые Скарамучча хотел бы никогда не вспоминать: уход из издательства, давшийся с болью добровольного отпиливания себе руки или ноги, и ощущение собственной всепоглощающей никчёмности и ненужности в поиске новой работы, которая сумеет закрыть сквозную дыру посреди живота; окончание университета всё с тем же стойким чувством бесполезности, потому что его специальность и диплом на глазах рассыпались в пепел под холодным замечанием Эи, что он мог бы выбрать себе дело получше; расставание с Кадзухой, которое сумело сломать напополам даже тот стальной прут, что он вплавил в свой позвоночник в уверенности, что тот убережёт, а оказался самым мучительным к восстановлению и сейчас был кое-как перетянут бинтами, так что шагать было мучительно, вынуждая застрять в одной точке жизни — этих воспоминаний было бесчисленное множество, огромных и накрывающих волной цунами, и тех, что рассыпались под кожей стеклянной крошкой, причиняя невыносимую боль, несмотря на свою мелкость, и от каждого их них Скарамучча отшатывался и отворачивался, как от воспоминания о ссоре с Эи, задыхаясь в ужасе от перспективы попросту взглянуть на них, не то что дотронуться.       Чжун Ли вытащил из него увесистые комья перегнивших чувств, и это было похоже на долгую рвоту, когда желудок продолжает сокращаться, несмотря на полное отсутствие содержимого, и собственные пальцы кажутся прозрачными, а мысли слабо трепыхаются и не могут собраться в связные конструкции, и остаётся только тихо хныкать от ощущения своей всепоглощающей истощённости.       И вместе с тем облегчения.       И, выходя из кабинета, Скарамучча чувствовал себя именно лёгким, даже пустым — состояние настолько забытое и оттого незнакомое, что напоминало эйфорию, и сорвавшееся с губ «спасибо», когда он в последний момент обернулся в дверях, было насквозь искренним.       Он бы мог сказать, что на короткое время почувствовал себя живым.       То, что в приехавшем лифте могут быть другие люди, было повседневным фактом, однако всякий раз, когда двери разъезжались, обнаруживая кого-то за собой, Скарамучча невольно вздрагивал и отшатывался, чтобы через секунду дёргано спросить, направляется ли человек вверх или вниз, мысленно молясь о несовпадении их путей, чтобы не пришлось ехать с попутчиком, ощущая стягивающуюся вокруг густоту неловкого молчания и обоюдного нетерпеливого ожидания того момента, когда можно будет выбраться из этого замкнутого пространства и разбежаться в разные стороны.       Когда двери лифта разъехались, то Скарамучча качнулся было вперёд, намереваясь зайти, и тут же рванулся назад, распахнув глаза, потому что такой же машинальный шаг навстречу сделал тот самый рыжий парень, неуклюже замерев одной ногой в лифте, а другой — на этаже, уставившись в ответ, а потом удивление на его лице быстро сменилось улыбкой, широченной и ослепительной, словно видеть его было для этого парня самым радостным событием за день, и Скарамучча не имел понятия, как реагировать на подобный щенячий восторог в свою сторону. Момент длился секунды, но ощущались они как настоящая вечность, из которой он в буквальности вырвался, переведя взгляд строго перед собой и шагнув вперёд с такой уверенностью, точно никакого парня на его пути не было — и тот послушно проскользнул на этаж, пропуская его.       — Отлично выглядишь! — выпалил парень в закрывающиеся двери лифта, крутанувшись вокруг своей оси и едва не сунувшись в них носом, и слова повисли в воздухе, когда двери сомкнулись, а кабина, вздрогнув и загудев, пришла в движение.       Скарамучча прижал ладони к щекам и замер, вслушиваясь в то, как ритмично и гулко забилось сердце, что каждый удар эхом отдавался в ушах, вздрагивая барабанные перепонки. Их встреча с тем парнем длилась всего несколько секунд, а тело затопила такая волна слабости, что померещилось — ноги не удержат и подогнутся, да и позвоночник грозился разжелеиться в любую секунду, вынуждая согнуться напополам под тяжестью головы, плеч и груди.       Это был всего лишь комплимент — не особо изящный, почти безликий в своей формулировке без толики оригинальности, но то, с какой энергичностью парень выпалил его, едва ли не с азартом успев забросить в пространство лифта, заставило жар вспыхнуть в груди и подняться по шее, затапливая лицо со скоростью нагревания оставленного на солнцепёке мороженого. Даже самые закрученные и изысканные комплименты оставляли Скарамуччу не сказать, что равнодушным, но способным сохранить не дрогнувшее выражение лица, будто нисколько не был впечатлён или тронут, и это не было целенаправленным поведением — он попросту не умел выпускать подобного рода эмоции, так что они вырывались сами, когда заполняли тело до последнего уголка и больше негде было их поместить, и это напоминало приступ внезапной лихорадки: подскакивал пульс и загоралась вся поверхность, становилось трудно дышать, а одежда начинала казаться душащей и чрезмерно тесной.       Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Скарамучча повернулся к лифтовому зеркалу, всматриваясь в собственное отражение с пристальностью, точно впервые себя видел.       Отлично выглядит?       Он выглядел ровно также, как и всегда, то есть бледной молью, что замуровалась в стенах своей квартиры, выбираясь на улицу ради перемещения между считанными точками, вроде магазина, дома Моны и кабинета психолога, и если раньше его можно было бы счесть этаким готическим принцем, драматично одетым исключительно в тёмные цвета, то теперь язык не поворачивался, и разглядывал своё отражение Скарамучча взаправду внимательно, разбирая себя самого на детали в попытке понять, что именно тот парень счёл в нём достойным комплимента.       Возможно, он участвовал в дурацком марафоне по преодолению неуверенности в себе, в числе заданий к которому был пункт «пофлиртовать с незнакомцем, чтобы он неделю за неделей думал о вас, пока вы думаете только о том, какой вы охуенный».       Издав смешок, Скарамучча отвернулся от зеркала и покачал головой, размашисто вышагивая из лифта, как только тот остановился на первом этаже. Несмотря на настороженность, которую он испытывал ко всей ситуации, последняя мысль показалась в действительности смешной, и было трудно представить, что человек способен расстараться и заморочиться до такой степени по подобному поводу.       А если поступки этого парня были из всамделишного интереса, то стоило предположить, что он мог опять позаботиться о том, чтобы оставить для Скарамуччи кофе, и эта мысль, в свою очередь, как тряпкой стёрла с губ улыбку, заставив резко остановиться посреди вестибюля, чем заставил спешащих туда-сюда людей зачертыхаться, бросаясь ругательствами — ещё пара таких раз, и за ним закрепится статус самого раздражающего и проблемного посетителя.       «Я не буду снова туда заходить», — мысленно произнёс Скарамучча, двигаясь к выходу, и заранее устремил взгляд строго перед собой, намереваясь пройти мимо кофейни и даже не взглянуть в её сторону, избегая малейшего искушения, и то, как зазвенели напряжённые мышцы в голенях, уже выдавало готовящееся в его теле предательство. — «Я не буду снова туда заходить», — повторил он и кивнул сам себе, а пальцы стиснули лямку сумки, когда он толкнул дверь и перешагнул порог, оказываясь на крыльце. Память с издевательской услужливостью подсунула картинки предыдущих разов, и внутренности скрутило, словно поперёк живота обмоталась тугая проволока, не позволяя ни сделать вдох, ни прошагать в действительности мимо кофейни — его как дёрнуло и остановило, стоило попытаться спуститься с крыльца. — «Я не буду туда заходить», — зажмурившись и поджав губы, что каждый мускул на лице задрожал от напряжения, ещё раз повторил Скарамучча, и даже в мыслях были отчётливо уловимы насквозь отчаянные интонации, выдающие, что он уговаривал сам себя, заранее зная о бессмысленности и проигрышности этих попыток.       Стиснув зубы, он продолжал мяться на крыльце, старательно держа глаза закрытыми — это создавало иллюзию силы воли, потому что он знал, что стоит открыть их — и сразу скосит в сторону кофейни, а там сдастся и зайдёт, увлечённый желанием снова заставить своё сердце биться с такой надрывной скоростью, чтобы по телу разлилась слабость, подламывающая колени, сбивающая дыхание и заставляющая дышать учащённее, пока не начинает кружиться голова, а кончики пальцев — леденеть до потери подвижности и чувствительности. Это желание настойчиво зудело под кожей, поражая в буквальности каждый миллиметр, точно стремительно развивающаяся сыпь, и Скарамучча находился на грани от того, чтобы попросту затопать ногами в бессильном негодовании на своё тело, вздумавшее отзываться — впервые за долгие месяцы и даже годы, если внимательно пересчитать — на простейший флирт.       Рассчитывать, что для него опять оставили оплаченный кофе, было глупостью, и Скарамучча злился сам на себя за это ожидание — по-дурацки щенячье, словно ему шестнадцать, и впервые в жизни за ним ухаживал до невозможности красивый парень постарше, за которым рыбными суетливыми стайками вьются все в школе.       Такого школьного опыта у него не было, но если бы был, то наверняка ощущался так, как сейчас, когда он топтался перед дверью кофейни и спорил с собой, уговаривая с гордым видом пройти мимо, в то время как внутри, прямо-таки в каждом органе трепетало и зудело нетерпеливым желанием зайти и проверить, повторил ли тот парень свой прошлый трюк, хотя на краю сознания уже маячил пропитанный уверенностью ответ, что наверняка повторил, иначе бы в предыдущих разах не было смысла, а Скарамучче всем своим существом хотелось думать и верить, что это не были временные приступы добродушия, как парень их охарактеризовал в первый раз.       В конце концов, любопытство оказалось сильнее самоубеждения — это было похоже на игровой азарт, едва ли не спортивный интерес проверить, на сколько ещё раз его хватит прежде, чем всё закончится или перейдёт к знакомству.       — Добрый день, — с осторожностью произнёс Скарамучча, заглядывая в кофейню, и сделал глубокий вдох, когда увидел всё того же бариста — проскочила мысль, что стоило бы узнать его имя, раз им довелось уже несколько раз столкнуться и провзаимодействовать, словно он был проводником между Скарамуччей и тем парнем. Бариста оторвал взгляд от телефона, в котором сосредоточенно печатал, и сперва прищурился, а потом расплылся в улыбке и выпрямился, помахав рукой, точно они были давними приятелями:       — Привет-привет! Для вас как обычно, — и это не был вопрос.       Стаканчик, совершенно такой же, как остался стоять у Скарамуччи дома, скользнул ему в руку, а дверца холодильника мягко хлопнула, закрываясь, когда бариста достал молоко и принялся готовить кофе, и не нужно было уточнять, что за он, как и Скарамучча не заикнулся об оплате, а остался наблюдать за ловкими движениями чужих рук, пока сердце оголтело колотилось, нисколько не сбавляя в темпе, будто вознамерилось за раз выполнить запланированную на жизнь норму ударов.       Это было по-настоящему глупо — радоваться тому, что кто-то захотел пару раз купить для него кофе, однако ни одна попытка воззвать к здравому смыслу со всей присущей ему едкостью не увенчалась успехом, и на первый план упрямо выбирался подпружинивающий восторг, на запихивание которого обратно в самые недра души были брошены все силы.       Бариста поставил перед ним стаканчик, но не сразу убрал руки, а постучал пальцами по его бокам, и потянувшийся было за ним Скарамучча сперва замер и недоумённо заморгал, а потом опустил взгляд и хватанул ртом воздух, что запершило от внезапной сухости в горе: на этот раз стаканчик был исписан аккуратным и ровным почерком, и стоило присмотреться, как стало понятно, что это был перечень из аккаунтов в социальных сетях.       — Удачи, — подмигнул бариста и предусмотрительно закрыл стаканчик крышкой сам, в то время как Скарамучча таращился на него, разбирая узкие и высокие, почти сливающиеся друг с другом буквы, и чувствовал, как по лицу расплывалась широкая улыбка — та самая, которую никак не выходит контролировать, и от которой щёки начинают ныть за считанные секунды.       Этот парень использовал одинаковый никнейм для всех социальных сетей и мессенджеров.       Запоздало промычав в знак благодарности, Скарамучча подхватил стаканчик и вышел из кофейни, так и не спросив имя бариста — мысль об этом напрочь вылетела из головы, как только он понял, что для него оставили контакты, при этом не попросив оставить свои в ответ, и, хотя это могло подразумеваться как очевидно и не нуждающееся в обговаривании, именно факт этой развязанности собственных рук — принять или отвергнуть — вынуждал сердцебиение Скарамуччи предательски сбиваться с ровного ритма, превращаясь в сумасшедшую барабанную дробь.       Он не удержался и на ходу, не дотерпев до возвращения домой, принялся вбивать в поисковую строку никнейм, беззвучно шевеля губами, проговаривая каждую букву, а затем невольно задержал вдох, пока крутилось колёсико загрузки, перебирая и выуживая из всех совпадений одно-единственное абсолютное. В маленьком кружке аватарки, когда поисковик, наконец, выплюнул аккаунт, безошибочно виделась вихрастая рыжая макушка, и несколько секунд Скарамучча рассматривал её, занеся большой палец над строкой и не решаясь нажать. Это мог быть аккаунт с замыленными и смазанными неприглядными фотографиями, от вида которого по рту обязательно разольётся желчно-кислый привкус разочарования, или тот, где всего две-три фотографии, но такой красоты, что можно зависнуть надолго взглядом, всматриваясь в детали и чёткость линий и едва успевая сглатывать собирающуюся во рту слюну.       Социальные сети разъедали, поэтому в момент, когда апатия достигла наивысшей точки, Скарамучча от них отказался, остервенело удалив с телефона каждое приложение, лишь бы не видеть счастливые улыбающиеся лица и не слышать рассказы о чужих успехах, а теперь всерьёз думал скачать их заново для того, чтобы посмотреть профили парня, который достаточно однозначно и напрямую показывал свою заинтересованность в нём, словно бы Скарамучча взаправду планировал с ним знакомиться.       Но любопытство было сильнее, впервые за долгое время всколыхнувшись в нём с такой силой, что было трудно удержаться на одном месте, и хотелось ходить из стороны в сторону, потому что он отвык испытывать такие приливы энергии и попросту забыл, как с ними справляться и куда девать, так что прикусил с силой губу и ткнул на аккаунт. Это оказался самый обычный профиль, бóльшую часть которого занимали фотографии самого парня: вылизано-студийные без малейшего изъяна на коже, классические из кофеен и парков с обязательным взглядом в сторону, будто он и понятия не имел о том, что его фотографируют, и множество селфи, в числе которых — полураздетые в зеркале, за которые взгляд не мог не зацепиться. На некоторых фотографиях он был с детьми, такими же рыжими, как и он сам. Должно быть, младшие браться и сёстры, или вовсе дети — эта мысль особенно позабавила Скарамуччу, заставив в голос зафыркать от смеха, потому что женатые и разведённые к нему ещё не подкатывали. Судить о человеке по его аккаунту было ровно тем же, что судить книгу по обложке, и всё-таки Скарамучча не мог удержаться от того, чтобы поставить мысленную галочку напротив пункта «обычный».       Раньше это вызвало бы досадливое цыканье — в потенциальные партнёры Скарамучча всегда искал себе людей ярких и необычных, цепляющих взгляд и заставляющих сворачивать шею вслед в жажде поглубже отпечатать в памяти образ, но на этот раз выдохнул, обнаружив, что его ухажёр, если было допустимо назвать его подобным образом, был самым обыкновенным человеком, для которого имели значение уличные коты — их фотографий тоже было бесчисленное множество, красивый тост с мятым авокадо и лоскутками красной рыбы и то, что в прошлом году в Пардис Дхьяй высадили разные сорта сакуры, которые успешно расцвели, обеспечив толкучку из желающих посмотреть и сфотографироваться.       Скарамучча вышел из его профиля и потянулся было набрать в поисковике другой, который не просматривал настолько давно, что искренне удивился, когда обнаружил, что пальцы до сих пор помнили последовательность букв — и остановился на середине, застывшим взглядом уставившись в экран. Ещё одна причина, по которой он решил однажды избавиться от всех таких приложений, состояла в том, что ему нужно было перестать изо дня в день заходить на аккаунт Кадзухи, растравливая всё сильнее дырявую, кровоточивую рану в груди при виде новых постов, каждый из которых в буквальности кричал о том, что он отпустил и забыл — продолжил жить дальше, гуляя по барам в больших компаниях и ходя на свидания, а Скарамучча в то же время застрял в четырёх стенах, куда загнал себя в спотыкающемся побеге от всего, что напоминало о существовании Кадзухи в его жизни.       В зубах заболело, когда он сжал челюсти, решительно удаляя из поисковика букву за буквой, позволив остаться только строчке с последним сделанным запросом в виде аккаунта того рыжего парня