Сердце монстра

Пузырек с зельем, подаренным Лероем, лежал в кармане, и сказочный монстр никак не мог заставить себя вытащить его. Он уже знал, что город погибает, об этом также сообщил Лерой, но такой исход был закономерен. На Румпельштильцхена напало отупение, он ничего не хотел делать, и все, что он сейчас мог – это обнимать Лeйси и думать о своей грядущей смерти. Время скомкает душу, швырнет ее в небытие, и там, наконец, наступит утешение. – Почему бы тебе не попробовать остановить разрушение города? – жаркий шепоток прорезал молчание, и Голд опустил глаза на каштановую макушку. Лeйси прижималась к нему, но теперь она вдруг отступила назад, подняла лихорадочно блестящие глаза. Он покачал головой, не желая говорить, объяснять, что-то растолковывать. И вместо ненужных слов снова привлек ее к себе. – Почему? – настойчиво продолжала Лeйси. – Ты могущественен, ты сам мне сказал об этом. Не верю, что ты не смог бы спасти Сторибрук. Тогда мы останемся живы. Его «Я не хочу жить», потерянное где-то в ее душистых волосах, было ложью, пусть сам Голд этого еще не понимал. Нет, он просто не видел других средств избавиться от постоянного видения сына, падающего в портал. Кровь. Много крови, почему-то капавшей с острых камней. – Налей мне, – так и не дождавшись ответа, попросила девушка. Ее трясло, и только сейчас Голд заметил, как часто вздымается маленькая грудь под черным платьицем, больше напоминавшим длинную майку. Он медленно перебрал пальцами по воздуху, и чашка, только что составленная им из осколков прежней, поплыла к ним по воздуху. Это вызвало бледное подобие зачарованной улыбки, которая появлялась на лице Лeйси при виде магических фокусов Румпельштильцхена. В эту минуту Голд окончательно принял решение. Он не имел права оставлять Белль запертой в теле алчной проститутки; светлая девочка томилась где-то там, внутри. Последнее доброе дело – он выпустит ее. Чашка наполнилась мерцающей голубой жидкостью, и Лeйси напряглась: – Что это? – Тебе нужно выпить. Оно… волшебное. Часто моргая тяжелыми от туши ресницами, Лeйси взяла чашку в руки и подошла к столу, перестук ее высоких каблуков неприятно отозвался в голове Голда. Он машинально потер висок, и тут девушка поставила чашку на стол и направилась к выходу, не глядя на Голда, не сказав ни слова. – Лeйси! – в одно мгновение владелец погибавшего города оказался рядом с ней, схватил за голые руки. – Почему ты уходишь? Почему не… пьешь? – Отпусти меня! – она нетерпеливо рванулась, в голубых глазах застыла злость. – Я иду искать помощь! Быть не может, чтобы все остальные хотели умереть, так же, как ты! Как овцы, идущие на убой! Отпусти ме... Слово исчезло где-то, потерялось, пока Голд неистово прижимался своими губами к ярко накрашенному рту девушки, не обращая внимания на то, что слизывает ее дорогую (благодаря его деньгам) помаду. Завершив крепкий, насильно подаренный поцелуй, сказочный монстр отпрянул, отпустил девушку, глядя ей в лицо и ожидая пробуждения. Вместо этого его щеку обожгла пощечина, и Лeйси прошипела, подавшись вперед: – Да пошел ты со своими идиотскими чашками, зельями и поцелуями! Выплюнув это в лицо попятившемуся, невольно поднявшему руки Голду, девушка вылетела из лавки. Донесшийся уже с улицы дробный стук каблучков напомнил ему о гвоздях, которые забивают в крышку гроба. Прислонившись рукой к двери, ростовщик бессмысленно смотрел перед собой. Яркая помада Лейси на его губах была словно кровь, та самая… кровь, которая пятном алела на груди Белфайера... капала с разбитой головы Генри... Видения резко оборвались, Голд словно очнулся. Он вздрогнул, нашарил у стены трость, которую отставил в сторону, казалось, несколько тысячелетий тому назад, и вышел из подсобки. В опустевшей лавке его шаги и привычный стук трости били молоточками по напряженным нервам, но применять магию для телепортации не было сил. Он вяло удивлялся, почему еще жив. Почему город стоит на месте, а стены лавки не обрушиваются с легкостью картонного домика, погребая под собой живое тело, дробя кости и давя мягкую плоть. Дверь распахнулась от толчка, выпуская на порог. Солнечный свет ударил по глазам, заставляя щуриться. Зеленые корни, еще полчаса тому назад обвивавшие всю улицу, выползавшие вдоль стен, пропали. По дороге шли незнакомые люди и что-то обсуждали, размахивая руками. Похоже, город спасен. Кем? Региной? Эммой? Триггер был остановлен? Голду не хотелось ничего узнавать. Он закрыл дверь и потащился обратно в подсобку. Перед глазами маячил окровавленный сын, медленно летевший в портал. Одиночество давило, подступало со всех сторон, от него нельзя было спастись ничем, и даже Лейси бросила своего богатого спонсора. Румпельштильцхену казалось, что он слышит, как плачет и бьется в ее душе, как в клетке, заточенная по его вине Белль. Он не мог больше терпеть. Один жест мелко дрожавших пальцев, и на столе возникла шкатулка. Безумие… нет, отдохновение. Если нет смерти, то значит, боль продолжится. И есть только один способ остановить ее. Навсегда. Темный маг медленно погрузил себе руку в грудь и с противным звуком вырвал почерневшее, с едва заметными красными островками сердце. Положил его в шкатулку и накрыл крышкой. А затем глубоко вздохнул. Все исчезло. Видения. Боль. Тоска. Наконец-то наступил желанный покой.