Счастье и горе - две половинки одного целого

От Лараков помощи не было никакой в трудное время. Граф Ларак, приходившийся родственником Ричарду, пару раз заезжал в замок после смерти Эгмонта, притворно охал, обещал помочь, но так до дела и не дошло. К тому же, он робел перед супругой, Аурелией. Она же терпеть не могла Окделлов, считала, что Эгмонт погубил и их репутацию. Это из-за него и его участия в мятеже солдаты могут нагрянуть и к ним, хотя при чем тут Лараки? И буквально запретила мужу и думать про помощь для юного герцога.       Но в Лаик сопровождать Ричарда он все-таки поехал. И поводом к тому послужило одно письмо, о котором речь пойдет позже. К началу Осенних Скал небо над Надором затянуло тучами, непрерывно моросил холодный дождь. Дороги развезло, и в карете проехать было невозможно. Ноги лошадей увязали по бабки в жидкой грязи. Баловник всхрапывал и косился на старого гнедого коня, на котором ехал Эйвон. Тот флегматично переставлял ноги, стараясь ступать, куда посуше, но это было нереально. Везде дорога стала болотом. - До ближайшей приличной гостиницы доберемся уже затемно, - вздохнул Ларак, - когда-то были хорошие постоялые дворы по всей дороге, но из-за вашего отца, Ричард, вся провинция пришла в запустение. - Если вам неизвестно, опекун занимается землями Надора, - ответил тот. В голосе не было ни злости, ни желания огрызнуться. Только печаль и усталость, не свойственная людям в шестнадцать лет. - Видимо, плохо занимается, - хмыкнул Эйвон. - Я ни разу его не видел. Да и кому ездить по нашим дорогам? Для кого тут постоялые дворы? На это Лараку ответить было нечего, и он замолчал, вздохнув тоскливо. Дик же думал о другом. Скоро, уже после Лаик он сможет управлять провинцией. Но как это делается? Что нужно для того, чтобы сделать Надор процветающим, как это было еще до восстания? Зачем отец решил поддержать бунтовщиков.       О мятеже в Надоре не говорили новости в захудалое место не долетали, и все, что знал Ричард, это то, что отец поддержал семью Эпинэ. Самих братьев Эпинэ он помнил смутно – слишком мал был, когда вся семья Повелителей Молний приезжала в Надор. Дед, Анри-Гийом, которого маленький Дикон побаивался из-за кустистых бровей и громкого голоса. Зато Морис, его сын, всегда был ласков и приветлив к малышу. А Серж, Мишель и Анри наперебой рассказывали всякие истории, тоже забывшиеся. С младшим, Робером, он виделся лишь раз, он служил в то время оруженосцем. А сейчас надо будет служить у кого-то оруженосцем и самому Окделлу. Но кто назовет имя сына мятежника? Кому нужен обнищавший герцог? И будет ли это как-то связано с тессорием? Дик слегка поморщился. Мысли о графе Манрике были неприятными, как капли холодной воды, попавшие за шиворот. Так герцог Окделли граф Ларак, несмотря на красивые титулы, добирались до столицы через пол-Талига, по грязи. Они ели дешевую похлебку, спали на соломенных тюфяках. Эйвон ныл и ворчал, а Дику было не привыкать. Буквально за день до приезда в Олларию, они свернули с основной дороги, остановились в деревушке в единственной гостинице, ан вывеске которой был нарисован повар, крутивший вертел с огромным окороком. Ричард аж слюну проглотил – настолько вдруг захотелось мяса. Они поселились в уютной теплой комнате. Куда принесли горячий и главное, мясной ужин – от похлебки шел одуряющий запах. А через полчаса, когда Дика стало клонить в сон от тепла и сытости, Эйвон стал тормошить его. - Не спи! Сейчас к нам придет друг твоего отца. Я получил письмо от него накануне нашего отъезда. Пожилой мужчина, вошедший в двери из комнаты, не был знаком Ричарду – а ведь у него была отличная память на лица. Значит, в Надоре этот человек не бывал. - Дикон! Одно лицо с покойным герцогом, да пребудет его душа в Садах Рассветных. И госпожи герцогини – тоже. Молюсь за них, - он надобно сложил ладони, - Мэратон. Это показалось наигранным и неискренним.       Всю свою недолгую жизнь Ричард Окделл привык доверять интуиции. Это выручало его на охоте, когда он знал, когда надо затаиться, чтобы не спугнуть дичь, чтоб поужинать куропаткой или кроликом. Помогало проходить по всему замку, даже в заброшенной его части, он чувствовал, куда надо поставить ногу, чтобы не упасть с покосившейся лестницы. Однажды «шестое чувство» разбудило его вовремя, когда заслонка в печи оказалась слишком рано закрыта, и все слуги в кухне замка могли бы угореть. Сейчас интуиция буквально кричала «Это никакой не друг, он лишь притворяется». Но, тем не менее, Ричард вежливо улыбался и слушал разглагольствования кансилльера. - Талигойя смотрит на тебя, Ричард, поэтому ты должен выдержать любое унижение, любую несправедливость. Я прекрасно помню твоего отца. Увы, его не заменит никто, даже Вальтер Придд, человек, несомненно, достойный. Но только ты сумеешь стать тем, кто довершит дело святого Эгмонта и святого Алана. Дику очень хотелось ответить, что и святой Алан и святой Эгмонт как-то плохо кончили свою жизнь, но он не решился. - Я вряд ли увижу твою победу, но я в ней не сомневаюсь, - подытожил кансилльер. Ларак же смотрел на эра Штанцлера с таким обожанием, словно перед ним сам Создатель. - Так и будет, - сказал он. Дик кивнул, будто соглашаясь с ним. - Так и будет, - сказал он следом за родственником, но при этом думал не о Талигойе, а о том, что Надор будет восстановлен.       На другой день они прибыли в Олларию, и добрались до старого аббатства. Там, среди старого парка стоял приземистый серый мрачный дом. В этом здании Ричарду предстояло провести следующие полгода. В этот день, Четвертого числа месяца Осенних Скал, тут было многолюдно. У подъезда стояли кареты с гербами дворянства. Дик среди них заметил карету с тремя розовыми фламинго на зеленом поле. Она остановилась – Ричард потянул дядю за рукав, чтобы отойти в сторону и остаться незамеченным. Почему – он и сам не знал. Зато у него появилась возможность увидеть своего опекуна – впервые за пять лет. Седой мужчина с бледным лицом, худощавый и подтянутый, вышел из кареты, опираясь ан руку слуги в сером. За ним выбрался мальчик – ровесник Ричарда. Дик присмотрелся – рыжий сверстник был похож на переодетую девушку. Таким хрупким казался он в дорогом камзоле родовых цветов. Рыжие волосы спадали на плечи. Остроносенькое личико было таким бледным, так что веснушки проступали темно-коричневыми пятнышками, словно брызги шадди. Удивительно – но при виде наследника тессория Ричард не почувствовал никаких отрицательных эмоций. Наоборот словно обдало на миг теплом в сыром парке у ворот Лаик. «Странно», - подумал Дик, и постарался прислушаться к камням. Старые булыжники вымостили собой двор. Но камни были немы. Как и положено камням.       Затем было все буднично – кабинет капитана Арамоны с огромным портретом Фердинанда Оллара Второго. Присяга, роспись в книге. Наверху был росчерк – острый и мелкий. И снова вспомнился рыжий мальчишка с длинными волосами и девичьим личиком. Эйвон быстро попрощался и с явным облегчением покинул племянника. Дверь захлопнулась – на полгода.