Счастье и горе - две половинки одного целого

      Началось мутное тусклое время. Ричарда не пугал холод плохо протопленных комнат. В Надоре и похолоднее бывало. Не пугала малосъедобная еда. Овсянка и суп с листочком капусты и тремя крупинками не сравнятся со свежепойманным зайцем, зажаренным на очаге, но дома порой бывало и поголоднее.       Тяжело было иногда на занятиях, но мэтр Шабли позволил брать книги из библиотеки. И Дик жадно впитывал в себя знания, особенно вычитывал все, что касалось землеописания. Рельеф, полезные ископаемые, влияние рек и гор на ресурсы. Бывали сложности с математикой. Ментор, присланный Дораком, был не столь сведущ в ней, и задачи, которые остальные унары щелкали, как семечки, давались с трудом. Но Скалы не привыкли сдаваться. Юный герцог сжимал зубы и продирался сквозь цифры и знаки к пониманию, как к свету сквозь чащу. Намного легче давалась словесность, особенно стихосложение. Строчки сами в голове рифмовались, и ментор даже хвалил унара Ричарда. Особенно удалась баллада о Северной Деве. Эту историю он сочинил, вспоминая Айрис. Когда-то он рассказывал ей эту сказку, которую слышал от Нэн, правда она была слишком страшной, и Дик тогда на ходу переделал ее, чтобы не пугать сестру. Сейчас же, когда он записывал балладу при свете свечи, в его глазах стояли невыплаканные слезы. Крещеная смертью в обители снов, Холодная, словно звезда, Ушедшая в ночь Королева Снегов В короне из вечного льда Дорогу обратно не сможет найти, Пока не растопит вода Тот айсберг, что душу ее воплотил, И сердце из вечного льда.* Он больше всего желал возвратить сестре обратно в замок. Но разве возможно будет забрать их из эсператистского монастыря? Когда он декламировал эту балладу, то старался смотреть в окно, на редкие снежинки, что пролетали за ним и падали на холодную землю. Чтоб другие унары не видели его слез. И на миг ему показалось, что один из них смотрит сочувствующе. У него зеленые, как изумруды глаза и ярко-рыжие волосы. «Показалось, - горько подумал Дик, - он из компании Колиньяра, эти не умеют сочувствовать».       Дело в том, что эта четверка задирала его изо дня в день. Четверо унаров, перед которыми заискивал сам капитан Арамона, дети знатнейших семей Талига. И среди них – он, внук опекуна. Лишь за одно это Ричард должен был ненавидеть его. Но странно – он ненавидел хвастливого Эстебана, заносчивого Северина, глуповатого Анатоля куда больше, чем этого молчаливого зеленоглазого мальчишку.       Однажды на завтрак унарам подали пригорелую кашу. Есть ее было невозможно. И все отправились на занятия голодными, выпив бурду, которую тут громко называли шадди, да съев по сухарику. Вдруг кто-то взял его за руку Ричард поднял взгляд, увидел зеленые глаза и хитроватую улыбку. Затем ему что-то сунули в руку, и Манрик быстро отошёл к приятелям. Ричард разжал ладонь – там лежало несколько орехов. Заметив Константина, он кивнул в знак благодарности. Тот смущенно улыбнулся в ответ. Танцы и рисование тоже не были слишком сложными. Хотя ни в том, ни в другом Окделл не преуспел, но шел «на уровне». Не хуже и не лучше других. Женщины в Лаик не допускались, и в танце ментор делил унаров на две группы, причем одни танцевали мужскую партию, другие – женскую. После того случая с орехами Дик поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы его поставили в пару с унаром Константином. И – вот удивительно, Абвении услышали его просьбу. Во время танца Дик шепнул ему: - Спасибо за подкрепление. - Не за что, - ответил тот еле слышно. И почему-то смутился. - Тебе позволили не стричь волосы? – снова спросил Дик, которого подстриг цирюльник уже в Лаик, неровно и неаккуратно обкорнав отросшие пряди. - Ага. Тут законы едины, но не для всех. Видишь, и Паоло с длинными волосами. Паоло был кэналлийцем и родичем самого герцога Алвы. Ричард, узнав об этом, с горечью отметил, что врагов в Лаик у него больше, чем друзей. Но сам Паоло – черноглазый и улыбчивый, никак не показывал превосходство над обнищавшим герцогом. Наоборот пару раз окоротил Эстебана, который оттачивал на Окделле свое остроумие. Труднее всего было с фехтованием. Капитан Рут, учивший в свое время юного Ричрада, последние полгода вообще не мог заниматься с ним. Весной слег и так и не встал после простуды. А больше никто не занимался. Сам Ричард порой выполнял выпады и атаки на воображаемого противника, представляя герцога Алву. Но понимал, насколько жалкие эти потуги. Остальные же унары фехтовали – кто хуже, кто получше. А кэналлийцы – те, казалось, родились с клинками в руках. Южную школу фехтования показывал и унар Эстебан. Порой он носился по залу с клинком, и Ричард не мог не восхищаться его талантом.       Самое удивительное, что унар Константин тоже был прекрасным фехтовальщиком, лишний раз доказав всем, в том числе и капитану Арамоне, что хрупкие запястья и длинные волосы не помеха. На утренние тренировки он неизменно завязывал их в низкий хвост, чтобы не мешали. И смело вступал даже в поединок с обоими Катершванцами, отбивая атаки и беря ловкостью и быстротой реакции. Их комнаты были через стенку. С одной стороны – близнецы, которых поселили вместе вопреки правилам Лаик. С другой – тот самый рыжеволосый. Это отчего-то казалось добрым знаком. «Ты должен ненавидеть его, - твердил себе Ричард, - он внук тессория, он такой же наглец, как все его дружки». Но эти увещевания мало помогали. Когда Окделл видел взгляд зеленых глаз, то изо всех сил старался не улыбаться. И это получалось плохо. Он так же стоял среди зала и улыбался, как деревенский дурачок, когда капитан распекал его перед всеми: - Вы, унар Ричард, родились в лесу, и фехтовали палками. За десять минут поединка с унаром Константином он пропустил пять уколов. - Честно слово, я не нарочно, - ответил он, и даже не огорчился, когда все дружно расхохотались. А сам не отводил взгляда с победителя. Он, тяжело дыша, облизывал губы. Воды в зале не было.