Счастье и горе - две половинки одного целого

      Время шло. Зима то заметала снегом деревья старого парка, то противно хлюпала растаявшим снегом под ногами во время коротких прогулок. Ричарду было непривычно, что снег зимой тает – в Надоре он держался до Весенних Молний. А вот рыжик мерз, и почти не выходил на улицу. Лишь иногда Дику удавалось уговорить его на прогулки, благо, там можно было поболтать без свидетелей. - Знаешь, наверное, меня никто не выберет в Фабианов День, - признался Ричард. - Почему? Разве в Олларии не осталось друзей у твоего отца? – удивился Константин. - Многие погибли. Те, что живут в Агарисе, не поедут ради меня в столицу. А те, что остались в Олларии, побоятся идти против Дорака. Рыжик ничего не ответил, зябко повел плечами. - Меня хотел назвать один человек… друг и бывший однокорытник дяди Лео. - Значит, тебе повезет. Без сеньора не останешься. - Обычно о службе в оруженосцах договариваются, пока будущий унар еще на деревянном коне катается. Они побеседовали бы еще, но тут подлетели Паоло и Альберто, а с ними близнецы Катешванц и Арно. Ричарда и Константина закидали снегом, затормошили, втянули в веселую игру.       Так что разговор продолжился ночью в комнате Константина. Там было теплее – слуги все-таки отрабатывали денежку тессория и топили у него получше, чем у того же Дика. - Говорят, если в Фабианов день остался на площади, это позор. Мол, такой никудышний унар, ничего не представляет из себя. - Такое было Круг назад. Сейчас же оставшийся может идти служить, даже не пробыв положенный срок оруженосцем, - ответил рыжик. Он говорил еще что-то, но Дик не слушал уже. Его разморило от тепла, а еще он поймал себя на мысли, что хочет снова прикоснуться к рыжим волосам. Он протянул руку… и замер в нерешительности. Одно дело утешать плачущего Константина, и совсем другое – взять вот так и погладить. Эльф он или нет, но не кошка и не собачка. - Ты в облаках витаешь? – смешливо спросил тот, - и глядишь на меня, как голодный кот Леворукого на сметану? А затем сам подлез головой под ладонь Дика – точно, по-кошачьи. И тот снова и снова ощущал мягкость рыжих волос. Константин доверчиво прижался к нему, улыбаясь и щуря зеленые глаза. - Ты не боишься меня? – спросил он вдруг Дика. - Тебя? С чего мне тебя бояться? - Скажи, ты доверяешь мне? Дик замер. Что в голове у этого странного рыжего эльфёнка, которому не слишком идет это длинное громоздкое имя? - Доверяешь? – требовательно переспросил тот. - Да, - выдохнул Ричард, - доверяю. - Тогда закрой глаза. Дик послушно сомкнул веки. И ощутил на своих губах поцелуй. От чужих… нет, от ставших родными губ пахло орехами. Рыжик снова припрятал запасы после выходного и теперь лакомился ими. Но мысли промелькнули и исчезли, уступив место новым захватывающим ощущениям. Теперь Ричарду хотелось целоваться с ним еще и еще. - Это грех, - неуверенно сказал он, переводя дыхание, - по эсператистским законам. - Они глупы, - отмахнулся Константин, - и спасли ли молитвы Создателю твоих родных? Или моих? Поверь, ему нет дела до того, чем занимаются двое унаров. И шепотом добавил прямо в ухо: - Которые очень любят друг друга. Дик не нашелся, что ответить. И лишь отдался на волю ощущениям – доселе почти неизведанным, проходящим мутными снами, после которых надо менять белье. Сейчас же чувства обрели основу. Хотелось целовать этого невозможно рыжего унара, обманчиво хрупкого , а на самом деле сильного. Потому что слабый попросту не выдержит таких испытаний, что выпали на долю Манрика. А тот оказался куда более сведущим в наслаждениях телесных. Вскоре Дик уже тяжело дышал и цеплялся за покрывало на кровати, когда нахальные лапки трогали там, где он и сам к себе прикоснуться стыдился. - Ты… ты раньше был с кем-то… вот так? – сгорая от стыда и наслаждения спросил Ричард, залив семенем собственные унарские штаны, руку Константина и то самое покрывало. - Конечно, - хихикнул тот, - это в вашем Надоре процветает целомудрие и слово «штаны» считается неприличным. Он сам направлял неумелые движения любовника, когда тот впервые в жизни занимался ласками, вроде бы такими невинными. Потом оба уснули – вот так, растрепанные, в расстегнутых брюках, полуспущенном белье, и смятых рубашках. Уснули, обнимая друг друга. И лишь под утро сумели проснуться, привести себя в порядок с помощью воды для умывания и полотенца.       Дни стали длиннее, весна вступала в свои права. Еще парк был покрыт снегом, еще на прогулках все кутались, кто во что горазд, еще ветер завывал ночами в трубах, напоминая о призраках из старых сказок. Но солнце светило уже по-весеннему. И от него Константин щурил свои кошачьи зеленые глаза. И смешно морщил нос, отвечая на уроке, когда лучик от окна заставлял чихать. А Ричард снова и снова думал с тоской: «Скоро мы расстанемся, и возможно, навсегда. Его выберут в Фабианов День, он, может быть, уедет из столицы. А я тоже уеду - к себе в Надор. И все будет в прошлом. Сначала будет помниться ярко и свежо, потом забудется, как непонятные сны. Он тоже забудет меня. Найдет другую, или другого. Зря отец говорил, что дружба «загона» - это навсегда». От этих мыслей на душе становилось так грустно и тоскливо, что буквы расплывались перед глазами, а смысл военного трактата ускользал из памяти. Не все ли равно, какое место достанется в выпуске? Кому гордиться теперь Ричардом Окделллом, герцогом без герцогства, без денег и помощи. Лишь с огромным запущенным замком. Такие мысли посещали днем. Но наступала ночь – и губы рыжего эльфёнка, так называл его теперь Ричард, снова и снова дарили свою сладость.