свободное падение

Запах мокрых опавших листьев ударяет в нос, октябрьский ветер, казалось, насквозь продувает одежду. Никита не знает, что для него является сейчас большим удивлением: его пробуждение на улице, его пробуждение от незнакомого голоса или, всё же, его пробуждение в целом. — Эй, всё хорошо? Он плохо помнит вчерашний вечер, хоть и выпил вроде не так много. Точно вернулся домой, но до кровати не дошел — последние воспоминания исключительно из прихожей и кухни. — Ты живой вообще? Вчерашняя недотусовка закончилась ссорой с компанией друзей. Они и так видятся не так часто, как хотелось бы, но в последнее время Никита стал себя ощущать интернетным клопом. Из дома выходил только в магазин, деньги зарабатывал на бусте аккаунтов. Работа, конечно, непостоянная, но ему было, на что жить, а то брать деньги у родителей уже стыдно. Стыдно, когда ты появляешься в их жизни только ради того, чтобы попросить скинуть определенную сумму на карту. Хочется, чтобы тобою гордились, но пока ты сидишь на жопе ровно, вряд ли что-то получится. — Ты меня слышишь? Понятие 'друг' до жути простое, и Никите изначально не нужно было искать в нем подвох. Он осознал это в тот период, когда друзья начали пропадать, а потом писать и звонить снова только тогда, когда им что-то было нужно. Так получилось, что Никита по жизни был тем человеком, который выслушивает чужие проблемы, однако его проблемы никого не волновали. И это нормально — быть эгоистом. Но себя сложно перестроить, просто навязав правильные принципы. Одно дело быть эгоистом, но другое — понимать, что остальные — тоже эгоисты. Что ты сам за себя, и сопли тебе никто подтирать не будет. Чем чаще Никита об этом думал, тем сильнее эта мысль его разбивала, но добивали прямые доказательства, что в жизни не так, как в противных подростковых сериалах. Каждое из этих доказательств медленно удалялось из списка друзей в соцсетях, Никита огораживал себя, как мог, в надежде, что одному проще. Но создаётся ощущение, что все барьеры его друзья не видят, не чувствуют никак, и так хочется поддаться и сломать всё. Домой вернувшись, ломать было уже нечего, кроме самого себя. Да, поступок, может быть, глупый и необдуманный, но Никите, будучи пьяным, было глубоко поебать. Как только алкоголь в организм его проникает, так сразу он все свои негативные мысли пускает по кругу, как будто с каждым ударом сердца они по венам и сосудам проходят снова и снова, и если трезвым он ловил панички, то спиртное смелости ему прибавляло, и он не раз совершал множество опрометчивых поступков. Выжрав две пачки таблеток и запив холодным пивом, Никита надеялся, что утро для него никогда больше не настанет, однако он не чувствует ни единого последствия своего вчерашнего долбоебизма. Волнует то, каким образом он оказался на улице. Запястье обхватывают ледяные пальцы чужие, Никита мгновенно открывает глаза и видит перед собой брюнета, обеспокоенный взгляд которого бегает из стороны в сторону, словно опасаясь кого-то. — Всё нормально, — встаёт не без посторонней помощи, осматривает свои вещи, что, на удивление, выглядят заметно чище одежды парня, разбудившего его. Тот в общем-то весь потрёпанный, пусть и сил в нем с похмелья, кажется, на порядок больше. — Ты был в клубе вчера? Я просто не помню тебя совсем, — Миша виновато глаза отводит, сует руки в карманы черных спортивных штанов и прокручивает в голове события вчерашнего вечера и ночи, но он уверен, что и в толпе людей не видел этого парня. Выглядит его ровесником, быть может, чуть старше даже, но растерянный такой, будто бухал первый раз и делов натворил несметное количество. — Нет, — никакого клуба Никита не помнит, помнит, как гулял по набережной с компанией уже, видимо, не друзей, среди которых уж точно не было этого незнакомца, — Я тебя тоже не помню, — хмыкает неуверенно, чувствуя, что обязан дать знать, что они оба видят друг друга впервые. Никита, смотря на вынужденного собеседника, тоже руки в карманы сует, но прежде всего ради того, чтобы проверить, на месте ли телефон. Гаджет не оправдывает ожиданий в хорошем смысле, на экране блокировки высвечивается дата и время, но интернет не ловит совсем, а потому Никита решает на одном месте долго не стоять и пойти ближе к дороге, понять, на какой улице он находится и вызвать такси. Конечно, парня, что каким-то боком оказался рядом с ним в это утро, поблагодарить стоит хотя бы за то, что не обчистил его и не оставил валяться в кустах в гордом одиночестве. Однако стоило отвлечься на несколько секунд, отойдя от кучи вымокших листьев, что местный дворник сгреб со всей округи, как этого пацана и след простыл.

***

Разнообразие голосов в коридоре утром даёт понять, что Миша проснулся вовремя, раньше будильника даже, но в комнате подозрительно тихо, потому, вместо того чтобы в белый потолок пялиться, Миша встаёт нехотя и осматривается ещё замыленным взором, который примечает, что никого в комнате нет. Кровать Серёжи пуста, что по утрам бывает редко, и первокурсника, что вчера Киром представился, тоже не наблюдается в поле зрения, в голову лезет только один вариант развития событий этой ночью — они съебались вместе, однако куда и кто был инициатором — Миша предполагать не рискует. Вставать к первой паре — полная хуйня, но ему так или иначе нужно пересечься с одной девушкой с его потока, ибо обещал занести ей пару пачек Винстона и получить взамен вполне законные тысяч пять, что больше, чем стипендия, про которую ему так много трещал Акума. В коридоре прохладно, но с утра это как никогда кстати, чтобы окончательно забыть про сон и чуть взбодриться, хоть мысль вернуться обратно в кровать голову и не покидает. Дверь в туалет закрыта, дверь в душ — тоже — это как играть в сапёра, только Миша уже два раза проиграл. Третий раз пытать удачу не будет, потому что перед глазами за грязным стеклом балконной двери замечает две искомых фигуры. — Вам, блять, заняться нечем настолько? — раскрывает дверь, на себе ловя сразу два негодующих взгляда. Не сказать, что на улице сильно холодно, но всю ночь без курток сидеть этим двоим, видимо, понравилось, раз не рванули сейчас обратно в комнату. Вообще, Миша не особо догоняет, почему Кир до сих пор здесь, потому что двери должны быть уже открыты, а если и не открыты, то можно самому найти предлог по типу работы и уйти пораньше. С вахтершей главное не ссориться и при необходимости можно вовсе устроить из общаги проходной двор, достаточно просто напоить вахтершу каким-нибудь коньяком, естественно, забесплатно — платой в таком случае будут незапертые двери. Не самый, конечно, выигрышный вариант для Миши, который мог бы, например, продать бутылку недешевого алкоголя и заработать, быть может, раза в два больше, чем получит сегодня, но для того же Кирилла с пятого это своего рода развлечение — цирк, театр абсурда или обязательный ритуал перед тем, как собрать народ в своём блоке и коллективно набухаться. Миша особо ничего против не имеет, сам от скуки часто выбирает в качестве собутыльника именно его, но вот к сомнительным типам с других курсов и потоков, а уж тем более не из их универа, Миша относится с неким презрением. Акума сообщает ожидаемую, но явно не радостную новость для Миши: в универ Сережа сегодня не пойдет, просто потому что лучше отоспаться в кровати, чем головой на деревянном разрисованном ручкой столе. — Да всё равно не один пойдешь, — Курсед намекает на себя, надеясь выйти в люди с хотя бы маломальской поддержкой в виде Миши. — А ты че, прям так потащишься? — кивает на рюкзак почти пустой, — С пустыми руками тебя там нахуй пошлют. — Так по пути же, — всем сердцем Курсед питает надежду, что предположительный маршрут до универа он угадал, — Тем более к первой я не пойду, — импровизация до добра не доведет, но Курсед это добро в жопу ебал, оно уже давно ему не светит, так что как-то подстраиваться он не намерен. Будь что будет, в конце концов все его планы на жизнь пошли по пизде ещё года два назад, с тех пор он перестал нарочно что-то планировать. Образ жизни приобрел отлаженное расписание, где обязательно был пункт "выпить вина", около которого всегда стояла галочка, однако в голове остался беспорядок. Пускай Курсед и раскладывал все мысли по полочкам аккуратно и с горечью, каждый день добавлялось что-то новое и казалось, что места уже не хватает, что башка сейчас взорвется нахуй от количества воспоминаний и переживаний, от переизбытка эмоций. Зачем стараться и исправлять, если можно забить и не тратить на это время? В подъезде всё так же валяются окурки возле дверей, этажи ничем не отличаются, Курсед видит то же, что видел ночью, только при дневном освещении. Одно из окон в пролёте разбито и, видимо, давно, так как осколков на полу нет, а ещё перила прокрашены неравномерно — это, пожалуй, единственные детали, что Курсед не заметил в прошлый раз. Вахтерша не говорит ни слова, оба выходят также молча, продолжая кидать друг на друга настороженные взгляды. Курсед не доверяет, а Миша опасается. Курсед незначительно отстает, поэтому, когда Миша вдруг останавливается, это играет ему на руку. Прошли, конечно, очень мало, но сейчас важнее не вызывать подозрений, чем таскаться хвостиком за новыми знакомыми. Курсед по жизни идёт в соло, привычнее гораздо самому утопать в дерьме, которое он заварил, нежели тянуть за собой кого-то ещё. — Ну, удачи там, да, — Миша на первокурсника взор не поднимает, хочет поскорее свалить, чтоб ни себя, ни его не напрягать. Вчера вечером всё было в разы проще, но на свежую голову Миша всё-таки думает лучше. По крайней мере, он так считает. На деле же разницы особой не видно, возможно, Курсед ещё не настолько научился читать людей, потому что сначала в себе разобраться нужно, а он порой никакого логичного объяснения своим поступкам дать не может. Делает, потом думает. Думает очень много и чаще всего о плохом, ибо настроил уже свой разум все навязчивые мысли принимать за чистую монету, за допустимый вариант будущего, а самовнушение — штука хуевая, но перебороть слишком сложно. Курсед в сторону очередной, ничем не отличающейся от других панельки направляется не торопясь, выкручивая уверенность на максимум. Неимоверно хочется есть и курить, но как обычно выше собственных желаний стоит более полезное дело: в первую очередь надо бы за Мишей как-то проследить, пройти следом до универа, только Курсед ещё не понимает до конца, какую выгоду он поимеет с этого. Больше смысла было бы в том, чтобы просто зайти в первый попавшийся магазин и спросить, какой сейчас год, есть, конечно, риск получить в ответ штук десять осуждающих взглядов, потому что это не фильм и люди — не подставные актёры, хотя даже в этом Курсед уже сомневается. Из слов Акумы ничего толком не понял, тот всё ныл и пиздел о своих проблемах с деньгами, о вечной апатии и нежелании работать как все, а именно идти на завод или куда-нибудь на стройку, позже разговор вообще скатился к нежеланию работать в целом. — Много хочешь, — усмехается, опираясь спиной на железные перила, — Понимаешь ведь, что такой хуйни никогда не будет. — Ты в меня не веришь? — А схуяли я должен? — Курсед уже в голос смеётся, поражаясь ощутимой, но не признаваемой наивности и глупости. — Не должен, — Акума отнекивается, за собеседником повторяя позу и стараясь отгонять все мысли о том, что перила могут оказаться не настолько прочными, насколько они оба предполагают, — Ну бля, скажи, а ты бы не хотел хорошо жить и не тратить в день по восемь часов на дело, которое не приносит тебе никакого удовольствия? — В чём проблема найти дело, которое будет приносить удовольствие? Весь их ночной диалог Курседа раздражал слегка, Сережа словно игнорировал критическое мышление, а ещё постоянно придирался к словам — именно большая любовь Курседа использовать англицизмы и сленг привела его к внутреннему рассуждению о том, что он сейчас где-то в прошлом, и из-за этого Акума так часто вопросы задавал, так смотрел подозрительно на пару с Мишей, из-за этого так изменилась обстановка и внешний вид других людей, но ни единого убедительного объяснения, как это произошло и почему, Курсед в своей голове так и не обнаружил. — А если мне ничего удовольствия не приносит? — Сережа улыбается самодовольно и отчаянно одновременно, считая, что после такого Кир гнуть свою линию перестанет. — У тебя ещё вся жизнь впереди, найдешь ещё, чем заняться, — звучит слишком умно для такого долбоеба, как Курсед, но почему-то он считает нужным сказать это сейчас, потому что ему никто ничего подобного не говорил, когда он стоял на крыше двадцатипятиэтажки. Он уверен, правда, что Акуме глубоко похуй будет на все его слова, потому что по себе судит — вряд ли он вспомнит что-то из того, о чем они ведут диалог, ему терять нечего. — Да какое там, блять, в стране всё по пизде... Пробыв в незнакомом подъезде минуты две, Курсед вновь выбирается на улицу, устремляясь к выходу со двора. На другом конце тротуара виднеется фигура, отдаленно на Мишу похожая, но даже если Курсед ошибся — неважно. Важнее влиться в общество и внимания не привлекать, хотя, вероятно, он снова себя накручивает, ведь внимание куда приятнее всеобщего похуизма. Капюшон черного худи натягивает на голову и сворачивает в сторону, отклоняясь от мишиного маршрута. По диагонали коротает путь до выезда на другом конце и встаёт впритык рядом со зданием, выглядывая вновь на тротуар. Курсед в выигрыше — Миша оказался позади, но попадаться ему на глаза всё-таки нежелательно, а потому Курсед к следующему выезду направляется, дальше уже идёт перекресток и где-то скрыться не получится. Миша переходит дорогу и шагает ещё несколько метров, а затем заходит в четырёхэтажное здание, Курсед спешит за ним, однако приходится стоять на светофоре какое-то время, но это даже выгодно. Окружение не меняется совсем, но людей попадается больше, причем всех возрастов: начиная от детей, идущих в школу, заканчивая пенсионерками, которых по утрам особенно дохуя, только вот куда они все собираются так рано — вопрос вечный, к сожалению, без ответа. Хотя кому не похуй? Курсед поднимается по кривой лестнице, узнавая из надписи на вывеске у входа, что перед ним сейчас один из учебных корпусов универа, где он, по своим же словам, должен учиться на первом курсе. Заходить внутрь он, конечно, не собирается, его больше завлекает открытое черное железное ограждение на входе во двор, откуда доносятся чьи-то голоса и неразборчивый слог. Проходит мимо шумной компании студентов, мельком проходясь взглядом по их внешнему виду и мгновенно сравнивая с тем, кого видит на деревянной скамейке, наверно, такой же, как и около общаги, где вечером бухали местные жители. Вид парня кажется смутно знакомым, определенно приевшимся, словно Курсед сам себя издалека видит, только волосы светлые полностью, а в руках сигарета, которая, если честно, моментально забирает весь интерес себе. Любопытство маячит на горизонте собственного сознания, не давая спокойно продохнуть, и Курсед вконец сдается, когда замечает брендовую шмотку. Надпись "Palm Angels" становится последним фактором, который убеждает Курседа подойти ещё ближе и даже заговорить. Но для Никиты слов не надо, он за всё время нахождения здесь уже вдоволь насмотрелся на одинаковых пацанов, ровно как из старых фильмов. Ему не нужно было долго думать, а уж тем более заговаривать зубы кому-то, достаточно было просто дойти до ближайшего ларька и спросить, где он вообще. Продавщица тогда заметно удивилась, а Никита, несмотря на явное отвращение к ней, всё равно в её слова поверил. — Сигареты не найдется? — Курсед, произнося эту фразу, ловит дежавю на секунду. — Не найдется, я сам стрельнул, — кивает на лестницу у внутреннего входа, — Вон, у той девушки, — хочет было остановить парня, но тот молча разворачивается и чуть ли не бежит обратно к зданию. Курсед вернётся обязательно, но покурить в данный момент хочется больше всего остального, поэтому проебывать такую возможность он не будет. На каменных ступеньках сидит, видимо, тоже студентка, голова, вниз склоненная, а рядом потасканный рюкзак. Курсед ломается поначалу, однако желание затянуться дымом побеждает неуверенность в себе, и он задаёт тот же вопрос, что задал парню, сидящему на скамейке. — Бля, ну ёбанный рот, только купила, — девушка вздыхает и начинает копаться в рюкзаке, впоследствии вытаскивая оттуда пачку Винстона. Выуживает одну сигарету и протягивает Курседу, тот в глаза не смотрит, подавляя неловкость, но сигу, естественно, забирает, и, быстро отблагодарив, возвращается к блондину, что никуда не ушёл и не стал возражать, когда Курсед рядом уселся. — Я так понимаю, ты тоже нихуя не понимаешь, — Курсед бы залился своим квакающим смехом от тавтологии, словно от глупой шутки, будучи пьяным, но трезвость и полное осознание безысходности позволяют только выдать нервный смешок и за голову схватиться, рискуя подпалить спутанные патлы. Никита производил на него двоякое впечатление, но постепенно выслушивая его ситуацию, что-то положительное перебивало расплывчатые подозрения. Он говорил складно и более уверенно, внушал доверия больше, чем тот же Акума, как минимум потому что Никита тоже не местный, тоже чужой среди всех людей в округе. Все друг друга знают, все друг к другу привыкли, а эти двое как будто лишние, их не должно здесь быть. Окружение, подобно картинке с хромакея: ненастоящее, необъемное, похожее на ебучий кошмар, но Курсед почему-то до сих пор не проснулся посреди ночи в холодном поту. Почему-то до сих пор он всё чувствует, хоть так этого не хочется, он бы попросил себе все нервы вырвать, попросил бы ебало раскрошить в мясо, потому что сам тряпка ебаная, но боли он боится до жути. Никогда, наверно, себя не переборет. — Я таблеток наглотался, думал, что всё — гг, а в итоге очнулся где-то в кустах рядом с другим челом, — память напрягать не приходится, чтобы вновь прокрутить события вчерашнего дня, — А тот очнулся тоже, подумал, что я — первокурсник с их какой-то тусовки, — Курсед понимает сразу, что речь про Мишу, и слегка удивляется, как удачно он за такой короткий промежуток времени нашел того самого второго первака, который и не первак вовсе. С вещами, правда, Никите повезло гораздо меньше, чем Курседу, потому что кроме пачки таблеток в его руках ничего не оказалось, да и даже если бы вдруг было что-то другое, Никита уверен, что в опьяненный разум ничего полезного бы взять не пришло. — А че ты вчера весь день делал без денег, без всего, блять? — жизни без денег Курсед не представляет от слова совсем, без крыши над головой — тоже, а если всё вместе, вдобавок хуй знает где, то вообще пиздец. Опыта, наверно, на всю жизнь нахвататься можно, если, конечно, получится выжить с такими условиями. — Бля, всё проще, чем ты думаешь, — истерически посмеивается, тоже находясь на грани из-за собственного морального состояния, — Мы в 1993, здесь развести челов можно в два счёта. Курседу ещё далеко до умений и знаний Меридэя, по всей видимости, потому что за время нахождения здесь он выяснил очень мало чего-то действительно нужного. Хотя, если так рассуждать, то как таковой нужной информации нет вовсе — Курсед сам не знает, что ищет, и четкой причины, почему он решил остаться, он до сих пор не нашел. Узнать, как он смог переместиться во времени и не умереть, после падения с ебнутой высоты? Да почему его это вообще ебет, хотел бы закончить начатое — давно бы нашел способ выпилиться, его держит что-то, не даёт покоя никак. Когда он летел вниз с двадцати пяти этажей, не было ни единой попытки ухватиться за что-нибудь, словно адреналин перебил ту единственную причину, из-за которой он так долго думал, прежде чем решиться придти на крышу. Банальный страх. Чего угодно причем, Курсед не принимает упорно в себе этот факт, возможно частично, но отнюдь не полностью. Проебав шанс уцепиться физически, Курсед цепляется душой, цепляется за малейшую надежду, которую дают ему в первые же минуты. Не открыл бы тогда Акума люк — Курседа бы тут не было. Никите удачно подвернулась возможность прожить ещё один день, когда около всё того же ларька он обнаружил группу пацанов лет пятнадцати. Они подошли первые, попросили купить им пива, потому что продавщица больно принципиальная оказалась, взамен это самое пиво предложили, а это всяко лучше, чем мотаться по городу впроголодь. Мотаться не в одиночестве лучше вдвойне, только кто ж знал, что эти пацаны предложат залететь домой к одному из них, где нажрутся в стельку. Никита на подобное зрелище смотрел с жалостью, потому что грустно за таких отчаявшихся подростков, которые кайф видят в алкоголе или чём-нибудь похуже, у которых родители наверняка такие же алкаши, что работают за копейки и пиздятся по вечерам из-за ссор бессмысленных. Хотя насчёт родителей Никита не уверен, в квартире их в тот момент не было, но само состояние жилья буквально кричало об отсутствии финансового благополучия. Никита вырубился на кухне, особо не опасаясь, утром ушел молча, брать ничего не стал — и так жалко, всё-таки побороть эмпатию не так легко, тем более в изменившихся обстоятельствах. — Сиги снова закончились, тильт блядский, — кроссовком окурок тушит и откидывается назад. С Никитой разговаривать легче, нет нагнетающего напряжения и за языком следить не нужно. А ещё Никита тоже в доту позалипать любит, поэтому количество тем для разговора увеличивается. — Могу подогнать по хорошей цене, — голос за спиной заставляет обоих развернуться, — Я смотрю, вы нашли общий язык, — процентов пять осуждения и девяносто пять непонимания видно в чужих глазах, пусть темные отросшие пряди и падают на лицо, мешая разглядеть все черты. — Денег нет, мужик, — плечами пожимает и отворачивается, принимая более удобное положение. — Своруй, — обходит скамейку, становясь перед парнями, — Укради, — произносит так непринужденно, будто это на деле просто очень. Но Миша знает, о чем говорит, схема вполне рабочая, главное, чтобы менты не просекли. Он таким промышлял ещё до того, как с Кириллом стал посредничеством заниматься, но получалось не всегда удачно, так что эту идею бросил при первой же возможности. — Ты, наверно, сам такой хуйней занимаешься, — Никите такое предложение не нравится, хоть и предлагалось оно не ему вовсе. Он себе цель поставил: рядом с Курседом держаться, потому что если ему повезло один раз, то ещё не значит, что повезет снова, а вдвоем выкрутиться проще и не скучно хотя бы. — Да, было дело, — говорит так гордо, будто это действительно достижение, — Пока не нашел место посолиднее, — произвести впечатление кого-то умного и крутого получается хуево, но Миша как бы намекает, что в этой жизни он видел и делал много всякой хуйни, поэтому опыта у него больше, чем у этих двоих. — Это ж опасно. — Тут либо ты, либо тебя. Миша перед блондином садится на корточки, напоминая со стороны типичного гопаря. Хочется посмеяться оттого, насколько ссыкливым оказался его новый знакомый, а по началу так и не скажешь, Миша удивлен слегка даже тому, что тот ещё жив в такой среде, быть может, из богатой семьи просто и поэтому такой весь правильный. Вот только богатство в нынешнее время заполучить легальным путём довольно сложно, так что свои фальшивые принципы пусть при себе оставит, Миша уверен полностью, что как открытую книгу того прочитал так быстро. — Это лучше, чем сидеть афк и ждать, пока сдохнешь, — Курсед соглашается, потому что опасность его не особо останавливает, скорее, это даже интереснее, ведь никогда не знаешь, когда именно она тебя настигнет. Он ходить по краю любит, хоть и ужасно боится упасть, однако один раз попробовав, второй — будет уже не так страшно. Он уже испытал на себе все прелести жизни, будучи ебаным овощем, так что его не держит ровным счётом ничего, чтобы испробовать что-то новое. Что-то, на что он бы никогда не решился ранее. Миша довольную лыбу давит и Кира с собой зовет. Курсед с заметным энтузиазмом его догоняет, Никита за ними увязывается, смирившись со столь небезопасной идеей, так как в противовес ничего предложить не может. Идут, к удивлению Курседа, не к общежитию, а к автобусной остановке, где не приходится долго ждать — Миша заходит в первый приехавший автобус, вглубь толпы не проталкивается, оставаясь недалеко от двери. Курсед и Меридэй рядом встают, стараясь неудобств не доставлять другим пассажирам, которым, видимо, совсем похуй на это — всё равно ебальники у всех угрюмые и недовольные. Перед ними — две женщины лет сорока, сбоку же какой-то дед, зашедший в автобус на той же остановке. Миша в окно смотрит, ненароком косясь на пассажирок, что обзор отчасти загораживают, а затем бесцеремонно рукой в чужую расстегнутую сумку лезет, пользуясь тем, что женщины спиной к нему стоят. Курсед разглядывает сидящих людей, половина из которых спит, скорее всего направляясь на работу, другую же половину явно не устраивает свое присутствие здесь. На Курседа в ответ пялится десяток глаз точно, он с непривычки краснеть начинает, вспоминая былые ощущения от нахождения в социуме. В общественном транспорте Курсед не ездил больше года, предпочитая растратить деньги на свой комфорт, но иногда даже в такси комфорта не чувствовал. Комфорт был исключительно дома, где никто не доебет и никто не осудит. Миша сквозь пассажиров проходит к дверям уже на следующей остановке, все втроём стоят и ждут, пока автобус уедет, Миша вдобавок оглядывается, а затем рукой во двор завлекает за собой. — Учитесь, пока я жив, нахуй, — надменный взгляд поднимает сначала на Никиту, потом на Кира, вытаскивает из своего кармана спизженный кошелек и кидает первому, устремляясь после в подъезд, за Кириллом, что ещё не проснулся, наверно. Курсед взором прожигающим его провожает, и только когда Миша за дверью скрывается, поворачивается к Меридэю, который всё содержимое кошелька уже успел достать. Больше всех пиздел про то, что это опасно и неправильно, и первым же принялся деньги считать, пока Курсед молча наблюдал за тем, как чужие руки перебирают купюры старого образца. Одно число в десять тысяч рублей на банкноте уже заставляет глаза вновь загореться, однако появляются вопросы к Мише, ведь он даже не посмотрел, сколько спиздил и отдал, видимо, проблем с финансами у него никаких нет, хотя продолжает увиливать и экономить всё равно, потому что за проезд никто из них не заплатил.

***

Снова две кровати по бокам от окна, снова небольшой деревянный шкаф, на этот раз без зеркала. На стенах нет уебанских плакатов, а шторы тут однотонные, глаз теперь режет не так сильно. Курсед на пороге комнаты стоит, губу прикусывая и бегло осматривая все детали. — Ну вот, смотрите, тут всё есть вроде, — голос комендантши звучит вежливее и приятнее голоса вахтерши, за деньги любой каприз, вот только цены просто ебанутые. Курсед тупит на секунд пять, прокручивая в мыслях то, насколько же хуево здесь живётся людям, учитывая ещё экономический кризис и рассвет криминала. Никита обходит коридор всего блока, проходясь взглядом по дверям в другие комнаты, отличий принципиальных не видит от тех общаг, в которых он бывал в современности, всё такая же удручающая атмосфера, которая в некоторых разжигает азарт, а некоторых загоняет в отчаяние ещё больше. Цена в двадцать тысяч за месяц проживания в тесной комнате, конечно, смутила обоих, но это первое, что пришло им в голову, поэтому заморачиваться и идти искать жилье где-то ещё никто не будет. Комендантше стоило наплести что-то про то, что они не местные, приезжие из столицы, как та сразу засуетилась. В одном из блоков на пятом этаже нашлась закрытая комната, две девушки, живущие когда-то в ней, взяли академический отпуск и на время комната осталась пустовать, но даже на этом коменда умудрилась сделать деньги. Курсед уважает стремление людей поиметь выгоду для себя с любого дела, потому что сам делает так же, поэтому препираться не стал и, получив ключи от комнаты, смог наконец спокойно выдохнуть, ибо перспектива спать на улице больше не актуальна. Похоже, тут комфорт Курседу тоже не светит, а ещё до сих пор хочется курить, голод он утолить уже успел. Вжиться в образ студента нетрудно, труднее сложить всё, что он имеет в голове, в одну большую картину, чтобы она дала хотя бы незначительное представление о том, как он сюда попал и как попасть обратно. И нужно ли это Курседу? В 90-х умереть можно гораздо быстрее, даже от чужих рук, тогда и самому никаких усилий прикладывать не придётся. Менять принципы дохуя глупо, Курсед — скопище абсурдных устоев и идей, сам себе противоречит слишком часто, сколько бы не пиздел, в итоге всё равно несформировавшийся нестабильный ебанат, который может из адекватного человека превратиться в одно мгновение в того, кто вечно творит хуйню, и наоборот. С приходом вечера ни единой дельной мысли в уставший разум так и не пришло, лечь спать не получилось — бесконечный шум из соседних комнат и коридора, по правде говоря, необычные для Курседа условия, так ещё и все удобства общие, накатила неловкость и лёгкая паника, отчего Курсед больше часа молча стену сверлил постоянно закрывающимися глазами, в руке сжимая давно разрядившийся телефон. Никита решил времени зря не терять, с соседями познакомился и взял ключ от их блока, сразу спросив, где можно поблизости сделать дубликат. Пользы за последний час принес больше, нежели Курсед, но претензии ему высказывать не собирался, пока тот ещё не сделал ничего плохого. Потребовалось всего пару минут для осознания своей никчемности — Курседу не нужны глубокие размышления или оскорбления со стороны, чтобы загнаться. Обычно в таких случаях он хуй старался забить или, если были деньги, выпить вина, чтобы перекрыть на время негативные чувства, но выходило только хуже: чем больше пил, тем сильнее ощущались любые эмоции. Алкоголь дома всегда был, чисто на крайний случай, но каждый второй становился крайним и бухать по вечерам уже вошло в привычку. Хотелось как раньше, но сейчас, наверно, на выбор есть только водка паленая и дешевое пиво. Меридэй, в комнату зайдя, первым делом взором чуть помутневшим разглядывает Курседа, что на скрип старой двери тут же оборачивается и примечает в руках Никиты бутылку сангрии. В воздухе витает немой вопрос, Никита его тотчас улавливает, отвечая, что это Миша соблаговолил подогнать ему алкашку из своих товаров. Во дворе, судя по словам его, вновь сходится компания местных любителей выпить и пообсуждать все сплетни. Курсед в окно уставляется, действительно на скамейках замечая человек десять, среди которых и Сережа с Мишей. Разговоры их расслышать вряд ли удастся, но, если честно, Курседу похуй вовсе на то, о чем они там пиздят, его пленит шанс достать импортное спиртное, и не волнует даже то, что именно с рук ему могут продать какую-то паль. В магазин отказывается идти наотрез, поэтому вместе с Никитой спускается на улицу, как раз с Мишей пересекаясь на выходе из подъезда. — Ну блять, я только спустился, — замирает в проходе, услышав от Курседа вопрос про алкоголь, — Подожди, я вернусь сейчас, — Миша привередливые возгласы Кира запоминает и по пути к себе в комнату перебирает варианты, которые можно было бы ему всучить. Останавливается на красном полусухом вине, затупив ещё на неопределенное время, решая, какую стоимость за товар предъявить. Студенты смеются до того противно, что Курсед бы каждому их бутылки спирта об голову расхуярил, голоса почти у всех низкие и хрипловатые, а лица словно вмазанные, но Курсед гадать не будет, быть может, Миша торгует и чем похуже. Среди них Акума кажется лишним, своим бейби фейсом похож больше на школьника, что связался с плохой компанией, да и в руках у него отнюдь не Royal разбавленный, а квадратная бутылка Amaretto, отчего сидящие рядом пацаны уже подколоть его успели. А Серёже скучно в пьяной компании, они обсуждают одно и то же, рассказывают каждый раз те же истории, повторяются и начинают учить жизни, будто сами дохуя знают и дохуя добились. Курсед ближе подходит, рассматривая мерзкие пьяные рожи теперь при свете. Под ногами у студентов кот вертится, оставляя на чужих джинсах и черных спортивках такую же черную шерсть. Одеты все практически одинаково, лица толком в голове не отпечатываются, Курсед только с Акумой взглядом пересекается, тот сразу голову опускает, а затем вдруг, развернувшись, поднимается на ноги и торопливо со двора удаляется. Огонек сомнения мигом тушится интересом, однако Миша ещё не принес обещанную бутылку вина, и Курсед мечется между тем, чтобы подождать Мишу, и тем, чтобы за Сережей пойти. Первый наверняка предложит остаться во дворе, выпить вместе с ними, а к новому сомнительному человеку в компании снова полетят уже заебавшие Курседа вопросы. Поэтому второй вариант побеждает, Курсед накидывает на голову капюшон и шагает туда, где скрылся Акума пару минут назад.