Сборник: Города

- Ничтожество, - смеется хрипло, надсадно даже, вальяжно развалившись на длинном низком диванчике, сложив ноги на стоящий рядом вровень стол. Прикуривает, грубыми, рваными движениями убирая с лица длинные, спутавшиеся волосы. Моргает сонно, зевает несколько раз, мутно оглядывая кабинет великой столицы Китая, смеется, давясь обильной слюной и обмякая на пышных подушках. Хочется пить, и желательно чего покрепче, чтобы не видеть, не слышать, не говорить.       Сам не знал, зачем пришел сегодня к нему, но что-то неумолимо и опасно тянуло к тому, кто предал его с легкой руки и без капли разумных мыслей. - Закрой рот, - шипит Пекин, взвинченный, раздраженный, восседающий за большим деревянным столом своего кабинета. Старается не смотреть в сторону своего гостя, злится ещё больше, понимая, что от него так просто не избавиться. - О, императору больше не так сладки мои речи? – выгибает широкую, соболиную бровь Шанхай, поднимаясь с насиженного места. Ноги держат достаточно плохо, его шатает из стороны в сторону, но он справляется, приложив всевозможные усилия. Свежая, наспех заштопанная не врачом, коновалом, рана на животе неприятно ноет: так бывает, если пропустить удар ножа. Доктор рекомендовал опиум в качестве обезболивающего, и маковое молочко покрывало его губы, словно молоко матери у младенца. Трубка смердела чем-то приторно сладким, тошнотворным даже, но ему – абсолютно наплевать, что на этот счет думает столица империи. - Зачем пришел? - Ты слаб, ничтожество, - игнорирует вопрос, смело бросаясь оскорбление. У него теперь новые начальники: богатые, жирные, с набитыми опиумом карманами. Яд обязательно должен его прикончить, и даже странно, что он все еще жив, когда улицы выстланы телами тех, кто давал ему сил и энергии. Умирать не страшно, смерть – её ведь не чувствуешь? Раны – тоже не страшно, раны – это больно, а на его теле их уже не счесть. Пропущенная шальная пуля, бесчисленное количество ножевых и сочащийся в крови яд. Страшно – это когда вокруг умирают, а ты сделать ничего не можешь, просто потому – что это твой новый путь.       Предали. Продали. Подложили. - Сколько ты принял? - Какая, к чертям, разница, а? – растягивает слова, опираясь на стол и грубо смахивая длинные волосы за спину. Пиджак не по размеру совсем, он сильно похудел после поражения в войне, и после того – что с ним сделал хренов Уильям.       Азиатская шлюха – так вроде, подметил? - Возвращайся к себе, - устало отвечает Пекин, грузно склонившись над стопками бумаг. Не может смотреть на него такого, не хочет даже. Видеть последствия неверно принятых решений – больно, тошно. Слышать обвинения – хуже. - О, мой славный Гун, не мил я тебе больше? – смеется, наклоняясь над столом, ложась на него животом, удобно устраивая подбородок на руках, - когда придет время, я вырву тебе глотку и сяду прямо за этот твой хренов стол. - Сяо Хай, - шепчет почти, поднимая взгляд и видя, как дергается город от подобного обращения, - я сказал тебе возвращаться к себе. - Мне абсолютно наплевать на твои приказы, - скалится, бьет ладонью по лицу, и заливисто смеется, когда цепкие руки Пекина ловят его запястье, сжимают до боли, - ты сам выбрал для меня новых хозяев. - Хозяев? – вскакивает из-за стола, тянет на себя, хватая за длинные грязные черные волосы и сжимая зарвавшегося подчиненного щекой в стол, - так ты теперь их называешь, м? Где твоя гордость, псина?       Шанхай не отвечает. Молчит, громко и часто дыша, трепыхаясь в попытках вырваться из крепкой хватки. Наркотики высасывали из него не только жизнь, но и остатки сил, делая более слабым, податливым. - Это твоя вина, - рычит, дергается, чувствуя, как Пекин оказывается позади него, гладит по узкой пояснице, забираясь пальцами под ремень брюк, - сколько ты кричал о том, что за закрытыми дверями будет всем лучше, а теперь разбрасываешься всем, сделав из империи дырявый котел. - Заткнись! – рычит, отвешивая шлепок по узкой заднице. Задирает рубашку вместе с пиджаком, замечая на спине длинный рубец, покрытый свежими корками, с еще не снятыми швами. Касается аккуратно, невесомо почти, слушая тихое и недовольно сопение. Чувство вины скручивается в груди склизким узлом, выуживая из него остатки самообладания. - Не смей звать меня по имени, - обмякает, бессильно, мутно глядя на стены кабинета, - никогда больше не смей. - Твоя воля, Гаогуэй, - пожимает плечами Пекин, дергая пряжку ремня и спуская брюки. Трогает, щиплет, будто бы запоминает, стремиться высечь истощенный образ когда-то холеного и красивого города, выкроить стежок за стежком на помутненной от горестей памяти. - Делай уже, что хотел, - смиряется, подчиняясь своему Гуну, и устало прикрывая глаза, проваливаясь в бессознательную дрему. Сопротивляться опиуму больше не может, и этому миру – тоже.       Обещает себе, что еще обязательно возьмет свое.